Красоты много не бывает - Драма в семье Бардиных

А.Аверченко

В богатых апартаментах графа Бырдина раздался болезненный стон.

С расширенными от ужаса глазами, схватившись за голову, застыл граф, и его взгляд — взгляд помешанного — блуждал по странице развернутого иллюстрированного журнала.

— Да, это так, — глухо произнес он. — Сомнений быть не может!

Испустив проклятие, граф схватил журнал и помчался с ним в будуар графини.

* * *

Графиня Бырдина — красавица роскошного телосложения — лежала на изящной козетке и читала роман в желтой обертке из французского быта.

Ее высокая пышная грудь, как волна в прилив, вздымалась легким движением, белые полные руки соперничали нежностью с легкой воздушной материей пеньюара, а волнистая линия бедер свела бы с ума самого записного анахорета.

Вот какова была графиня Бырдина!

* * *

Как вихрь, ворвался несчастный граф в будуар жены.

— Полюбуйтесь! — со стоном произнес граф (они не забывались, даже когда были с глазу на глаз и называли друг друга всегда на "вы"). — Полюбуйтесь. Читали?

— Что такое? — привстала встревоженная графиня.

— Какое-нибудь несчастье?

— Да уж... счастьем назвать это трудно! — горько произнес граф.

Графиня судорожно схватила журнал и на великолепном французском языке прочла указанное мужем место:

"В предстоящем зимнем сезоне модными сделаются опять худые женщины. Полные фигуры, так нашумевшие в прошлом сезоне, по всем признакам, несомненно, должны выйти из моды".

...Тихо сидела графиня, склонив голову под этим неожиданным грубым ударом.

Ее потупленный взор остановился на туфельках полной прекрасной ножки ее, нескромно обнаженной пеньюаром больше, чем нужно...

С туфелек взор перешел на колени, на прекрасный, достойный резца Праксителя стан, и замер этот взор на высокой волнующейся груди.

И болезненный стон вырвался у графини. Как подкошенная, склонилась она к ногам графа, обнимая его колени. Момент был такой ужасный, что оба, сами того не замечая, перешли на "ты".

— Простишь ли ты меня, любимый?! Пойми же, что я не виновата!!! О, не покидай меня!..

Мрачно сдвинув брови, глядел граф неотступно куда-то в угол.

— О, не гляди так! — простонала графиня... — Ну, хочешь уйдем от света! Я последую за тобой, куда угодно.

— Ха-ха-ха! — болезненно рассмеялся граф, — "куда угодно"... Но ведь и мода эта проникнет куда угодно. Нигде не найдем мы места, где на нас бы смотрели без насмешки и язвительности. Всеми презираемые, будем мы влачить бремя нашей жизни. О, Боже! Как тяжело!!

— Послушай... — робко прошептала графиня. — А может быть, все обойдется...

— Обойдется? — сардонически усмехнулся граф. — Скажи: считался ли до сих пор наш дом самым светским, самым модным в столице?

— О, да! — вырвалось у графини.

— Чем же теперь будут считать наш дом, если я покажу им хозяйку, в самом начале сезона уже вышедшую из моды, как шляпка на голове свояченицы устъ-сысольского околоточного?! Что вы на это скажете, графиня?

— О, не презирай меня, — зарыдала графиня. — Я постараюсь, я... я сделаю все, чтобы похудеть...

Граф молча встал, холодно поцеловал жену в лоб и вышел из будуара.

* * *

Заведующая "институтом красоты" встретила графа Бырдина очень радостно, но сейчас же осеклась, увидев его мрачное, расстроенное лицо.

— Граф! — вскричала она. — Ваша супруга...

— Увы! — глухо произнес граф. Он вынул журнал, показал его притихшей хозяйке и потом, сложив умоляюще руки, простонал:

— Вы! На вас вся надежда! Помогите..!

После долгого раздумья и перелистывания десятка специальных книг заведующая "институтом" вздохнула и решительно произнесла:

— Выход один: вашей жене нужно похудеть.

— Но как? Как?

— Одного режима и диеты мало. Вам нужно еще почаще ее огорчать.

— Хорошо, — произнес граф, и мучительная, страдальческая складка залегла на челе его. — Будет исполнено. Я люблю ее, но... будет исполнено!

* * *

В тот же день граф, зайдя к жене, уселся на краю козетки и безо всяких предисловий начал:

— Подвинься, чего тут разлеглась!

— Граф! — кротко сказала жена. — Опомнитесь!..

— Я уже сорок лет, как граф, — сурово прорычал граф. — Но до сих пор не понимаю: как это люди могут целыми днями валяться на козетках, ровно ни черта не делая, кроме чтения глупейших романов.

Графиня тихо заплакала.

— Да право! Работать нужно, матушка, хлеб зарабатывать, а не висеть на шее у мужа.

— Граф! Что вы говорите! Ведь у нас около трехсот тысяч годового дохода... зачем же мне работать?

— Зачем? А затем, что ты дура, вот и все.

— Граф!?!!..

— Вот ты мне еще похнычешь!.. Дам по башке, так перестанешь хныкать.

Граф встал, холодно сложил на груди руки и сказал:

— Да, кстати! Я завел вчера любовницу, так ты тово... не очень-то много о себе воображай. Красивая канашка. Хо-хо-хо!

— Граф!!

— Заладила сорока Якова: граф да граф! Думаю начать пить, а вечером поеду в клуб. Начну от нечего делать нечисто играть. Выиграю деньги и обеспечу своих незаконных ребят. Восемь-то ртов — все есть хотят! Не хнычь, тебе говорят! Давно я тебя за косы не таскал, подлюку?!

Пробормотав гнусное проклятие, граф выбежал из будуара. И тут на лице его написалось страшное страдание.

— О, моя бедная! О, моя любимая, — шептали его побледневшие уста. — Для нашего общего блага делаю я это.

Он прошел к себе в кабинет, позвал всю мужскую и женскую прислугу и дал всем точные инструкции, как им относиться к графине и как с ней разговаривать.

* * *

Точно тень, бродила бедная похудевшая графиня по своим обширным апартаментам. Робко поглядывала она на двери кабинета мужа, но войти боялась...

Встретила слугу Григория, стиравшего пыль с золоченых кресел.

— Григорий, барин у себя?

— А черт его знает, — отвечал Григорий, сплевывая на ковер. — Что я, сторож ему, что ли?

— Григорий! Вы пьяны?

— Не на твои деньги напился! Тоже фря выискалась. Видали мы таких! Почище даже видали.

— Ульян! Степан! Дорофей! Возьмите Григория — он пьян.

— Сдурели вы, что ли, матушка, — наставительно сказал старый с седыми бакенами дворецкий Ульян, входя в гостиную. — Кричит тут, сама не знает чего. Нечего тут болтаться, вишь, человек работает! Ступай себе в будуар, пока не попало.

Вне себя от гнева, сверкая глазами, влетела графиня в кабинет графа, писавшего какие-то письма.

— Это еще что такое?! — взревел граф, бросая в жену тяжелым пресс-папье. — Вон отсюда!!! Всякие тут еще будут ходить. Пошла, пошла, ведьма киевская!

И когда жена, рыдая, убежала, граф с мучительным вздохом снова обратился к письмам...

Он писал:

"Уважаемая баронесса! К сожалению, должен сказать вам, что двери нашего дома для вас закрыты. После всего происшедшего (не буду о сем распространяться) ваше появление на наших вечерах было бы оскорблением нашего дома. Граф Бырдин .

"Княгиня! Надеюсь, вы сами поймете, что вам бывать у нас неудобно. Почему? Не буду объяснять, чтобы еще больше не обидеть вас. Так-то-с! Граф Бырдин".

— Хорошие они обе, — печально прошептал граф. — Обе хорошие — и баронесса, и княгиня. — Но что же делать, если в них пудов по пяти с лишком.

А графиня таяла, как свеча. Даже сам граф Бырдин стал поглядывать на нее одобрительно и однажды даже похлопал по костлявому плечу.

— Скелетик мой, — нежно прошептал он.

* * *

Жуткий нечеловеческий стон раздался в роскошных апартаментах графа.

Остановившимися от ужаса глазами глядел граф на страшные, роковые строки свежего номера иллюстрированного журнала...

Строки гласили:

"Как быстро меняется в наше время всесильная царица мода! Только три месяца тому назад мы сообщали, что устанавливается прочная мода на худых женщин — и что же! Только три месяца продержалась эта мода и канула в вечность, уступив дорогу победоносному шествию женщин рубенсовского типа, с широкими мощными бедрами, круглыми плечами и полными круглыми руками. Ave, modes et robes[1] для полных женщин!”

— Все погибло! — простонал граф. — Я отказал от дому рубенсовской баронессе и тициановской княгине, а они были бы украшением моего дома. Я извел жену, свел на нет ее прекрасное пышное тело... Увы мне! Поправить все? Но как? До сезона осталось 2 недели... Что скажут?!

Мужественной рукой вынул он из роскошного футляра остро отточенную бритву...

* * *

Чье это хрипение там слышится? Чья алая кровь каплет на дорогой персидский ковер? Чьи ослабевшие руки судорожно хватаются за ножку кресла?

Графское это хрипенье, графская кровь, графские руки...

И недаром поэт писал:

"Погиб поэт, невольник чести"...

Спи спокойно!

* * *

На похоронах платье графини Бырдиной было отделано черным валаньсеном, а сама она была отделана на обе корки светскими знакомыми за то, что погубила мужа, и за то, что не модная.

* * *

Кладбище мирно дремлет...

Тихо качают ивы над могилой своими печальными верхушками:

— Дурак ты, мол, дурак!..

[1] Да здравствуют моды и платья (лат., фр.)

ДРАМА В СЕМЬЕ БЫРДИНЫХ
А.Аверченко В богатых апартаментах графа Бырдина раздался болезненный стон. С расширенными от ужаса глазами, схватившись за голову, застыл граф, и его взгляд — взгляд помешанного — блуждал по странице развернутого иллюстрированного журнала. — Да, это так, — глухо произнес он. — Сомнений быть не может! Испустив проклятие, граф схватил журнал и помчался с ним в будуар графини. * * * Графиня Бырдина — красавица роскошного телосложения — лежала на изящной козетке и читала роман в желтой обертке из французского быта. Ее высокая пышная грудь, как волна в прилив, вздымалась легким движением, белые полные руки соперничали нежностью с легкой воздушной материей пеньюара, а волнистая линия бедер свела бы с ума самого записного анахорета. Вот какова была графиня Бырдина! * * * Как вихрь, ворвался несчастный граф в будуар жены. — Полюбуйтесь! — со стоном произнес граф (они не забывались, даже когда были с глазу на глаз и называли друг друга всегда на "вы"). — Полюбуйтесь. Читали? — Что такое? — привстала встревоженная графиня. — Какое-нибудь несчастье? — Да уж... счастьем назвать это трудно! — горько произнес граф. Графиня судорожно схватила журнал и на великолепном французском языке прочла указанное мужем место: "В предстоящем зимнем сезоне модными сделаются опять худые женщины. Полные фигуры, так нашумевшие в прошлом сезоне, по всем признакам, несомненно, должны выйти из моды". ...Тихо сидела графиня, склонив голову под этим неожиданным грубым ударом. Ее потупленный взор остановился на туфельках полной прекрасной ножки ее, нескромно обнаженной пеньюаром больше, чем нужно... С туфелек взор перешел на колени, на прекрасный, достойный резца Праксителя стан, и замер этот взор на высокой волнующейся груди. И болезненный стон вырвался у графини. Как подкошенная, склонилась она к ногам графа, обнимая его колени. Момент был такой ужасный, что оба, сами того не замечая, перешли на "ты". — Простишь ли ты меня, любимый?! Пойми же, что я не виновата!!! О, не покидай меня!.. Мрачно сдвинув брови, глядел граф неотступно куда-то в угол. — О, не гляди так! — простонала графиня... — Ну, хочешь уйдем от света! Я последую за тобой, куда угодно. — Ха-ха-ха! — болезненно рассмеялся граф, — "куда угодно"... Но ведь и мода эта проникнет куда угодно. Нигде не найдем мы места, где на нас бы смотрели без насмешки и язвительности. Всеми презираемые, будем мы влачить бремя нашей жизни. О, Боже! Как тяжело!! — Послушай... — робко прошептала графиня. — А может быть, все обойдется... — Обойдется? — сардонически усмехнулся граф. — Скажи: считался ли до сих пор наш дом самым светским, самым модным в столице? — О, да! — вырвалось у графини. — Чем же теперь будут считать наш дом, если я покажу им хозяйку, в самом начале сезона уже вышедшую из моды, как шляпка на голове свояченицы устъ-сысольского околоточного?! Что вы на это скажете, графиня? — О, не презирай меня, — зарыдала графиня. — Я постараюсь, я... я сделаю все, чтобы похудеть... Граф молча встал, холодно поцеловал жену в лоб и вышел из будуара. * * * Заведующая "институтом красоты" встретила графа Бырдина очень радостно, но сейчас же осеклась, увидев его мрачное, расстроенное лицо. — Граф! — вскричала она. — Ваша супруга... — Увы! — глухо произнес граф. Он вынул журнал, показал его притихшей хозяйке и потом, сложив умоляюще руки, простонал: — Вы! На вас вся надежда! Помогите..! После долгого раздумья и перелистывания десятка специальных книг заведующая "институтом" вздохнула и решительно произнесла: — Выход один: вашей жене нужно похудеть. — Но как? Как? — Одного режима и диеты мало. Вам нужно еще почаще ее огорчать. — Хорошо, — произнес граф, и мучительная, страдальческая складка залегла на челе его. — Будет исполнено. Я люблю ее, но... будет исполнено! * * * В тот же день граф, зайдя к жене, уселся на краю козетки и безо всяких предисловий начал: — Подвинься, чего тут разлеглась! — Граф! — кротко сказала жена. — Опомнитесь!.. — Я уже сорок лет, как граф, — сурово прорычал граф. — Но до сих пор не понимаю: как это люди могут целыми днями валяться на козетках, ровно ни черта не делая, кроме чтения глупейших романов. Графиня тихо заплакала. — Да право! Работать нужно, матушка, хлеб зарабатывать, а не висеть на шее у мужа. — Граф! Что вы говорите! Ведь у нас около трехсот тысяч годового дохода... зачем же мне работать? — Зачем? А затем, что ты дура, вот и все. — Граф!?!!.. — Вот ты мне еще похнычешь!.. Дам по башке, так перестанешь хныкать. Граф встал, холодно сложил на груди руки и сказал: — Да, кстати! Я завел вчера любовницу, так ты тово... не очень-то много о себе воображай. Красивая канашка. Хо-хо-хо! — Граф!! — Заладила сорока Якова: граф да граф! Думаю начать пить, а вечером поеду в клуб. Начну от нечего делать нечисто играть. Выиграю деньги и обеспечу своих незаконных ребят. Восемь-то ртов — все есть хотят! Не хнычь, тебе говорят! Давно я тебя за косы не таскал, подлюку?! Пробормотав гнусное проклятие, граф выбежал из будуара. И тут на лице его написалось страшное страдание. — О, моя бедная! О, моя любимая, — шептали его побледневшие уста. — Для нашего общего блага делаю я это. Он прошел к себе в кабинет, позвал всю мужскую и женскую прислугу и дал всем точные инструкции, как им относиться к графине и как с ней разговаривать. * * * Точно тень, бродила бедная похудевшая графиня по своим обширным апартаментам. Робко поглядывала она на двери кабинета мужа, но войти боялась... Встретила слугу Григория, стиравшего пыль с золоченых кресел. — Григорий, барин у себя? — А черт его знает, — отвечал Григорий, сплевывая на ковер. — Что я, сторож ему, что ли? — Григорий! Вы пьяны? — Не на твои деньги напился! Тоже фря выискалась. Видали мы таких! Почище даже видали. — Ульян! Степан! Дорофей! Возьмите Григория — он пьян. — Сдурели вы, что ли, матушка, — наставительно сказал старый с седыми бакенами дворецкий Ульян, входя в гостиную. — Кричит тут, сама не знает чего. Нечего тут болтаться, вишь, человек работает! Ступай себе в будуар, пока не попало. Вне себя от гнева, сверкая глазами, влетела графиня в кабинет графа, писавшего какие-то письма. — Это еще что такое?! — взревел граф, бросая в жену тяжелым пресс-папье. — Вон отсюда!!! Всякие тут еще будут ходить. Пошла, пошла, ведьма киевская! И когда жена, рыдая, убежала, граф с мучительным вздохом снова обратился к письмам... Он писал: "Уважаемая баронесса! К сожалению, должен сказать вам, что двери нашего дома для вас закрыты. После всего происшедшего (не буду о сем распространяться) ваше появление на наших вечерах было бы оскорблением нашего дома. Граф Бырдин . "Княгиня! Надеюсь, вы сами поймете, что вам бывать у нас неудобно. Почему? Не буду объяснять, чтобы еще больше не обидеть вас. Так-то-с! Граф Бырдин". — Хорошие они обе, — печально прошептал граф. — Обе хорошие — и баронесса, и княгиня. — Но что же делать, если в них пудов по пяти с лишком. А графиня таяла, как свеча. Даже сам граф Бырдин стал поглядывать на нее одобрительно и однажды даже похлопал по костлявому плечу. — Скелетик мой, — нежно прошептал он. * * * Жуткий нечеловеческий стон раздался в роскошных апартаментах графа. Остановившимися от ужаса глазами глядел граф на страшные, роковые строки свежего номера иллюстрированного журнала... Строки гласили: "Как быстро меняется в наше время всесильная царица мода! Только три месяца тому назад мы сообщали, что устанавливается прочная мода на худых женщин — и что же! Только три месяца продержалась эта мода и канула в вечность, уступив дорогу победоносному шествию женщин рубенсовского типа, с широкими мощными бедрами, круглыми плечами и полными круглыми руками. Ave, modes et robes[1] для полных женщин!” — Все погибло! — простонал граф. — Я отказал от дому рубенсовской баронессе и тициановской княгине, а они были бы украшением моего дома. Я извел жену, свел на нет ее прекрасное пышное тело... Увы мне! Поправить все? Но как? До сезона осталось 2 недели... Что скажут?! Мужественной рукой вынул он из роскошного футляра остро отточенную бритву... * * * Чье это хрипение там слышится? Чья алая кровь каплет на дорогой персидский ковер? Чьи ослабевшие руки судорожно хватаются за ножку кресла? Графское это хрипенье, графская кровь, графские руки... И недаром поэт писал: "Погиб поэт, невольник чести"... Спи спокойно! * * * На похоронах платье графини Бырдиной было отделано черным валаньсеном, а сама она была отделана на обе корки светскими знакомыми за то, что погубила мужа, и за то, что не модная. * * * Кладбище мирно дремлет... Тихо качают ивы над могилой своими печальными верхушками: — Дурак ты, мол, дурак!.. [1] Да здравствуют моды и платья (лат., фр.)