|
Из страны шпрот
Лето, и комары слетаются на свет монитора. Я пишу эти строки в стране шпрот, сгущенного молока и пива «Aldaris». Иногда я сочиняю их засыпая на даче, под плеск дождя. И забываю за ночь. Больше всего на свете я люблю идти по улице, есть яблоко и вдруг встретить какого-нибудь хорошего человека. Вы не знаете, как перестать жить и начать читать? Недавно общалась с коллегами по важному делу. Мы шли по улице и один из них так и сказал мне: «Нас ждут очень серьезные дела». Солнце садилось, небо и стены Оперы были розовыми и я подумала: мое дело – смотреть на облака. Вот розовое на сером, а вот красное на синем фоне. Я сорвала веточку акации, она была очень сладкой, а потом я бросила ее прямо в середину черной лужи. Я думаю о тебе каждый день, когда ложусь спать и когда просыпаюсь – поэтому мне кажется, что всю ночь ты был где-то рядом. И утром, еще спросонок, я чувствую, что только что ты был тут, со мной. Только что встал попить воды, пописать, почистить зубы, вылетел в окно... – Мама, ты знаешь кто такой новый русский? Ну, во-первых, его зовут Сергей или Андрей, но никак не Яков, Матвей или Иоанн. Во-вторых, у него крутая машина и 3-этажный особняк. А в-третьих, он необразованный, он не знает, что Пушкин родился в 1799 году. – Значит, Яша, ты никогда не будешь новым русским. Ты же знаешь, когда родился Пушкин. – Ну-у... Можно ведь и забыть! Когда Пушкину было 200 лет, в Москве, говорят, висел плакат – портрет А.П. и рядом стихи: «Средь шумного бала случайно...» Еще из московского: магазин моющих средств ТВОЙДОДЫР мастерская по ремонту обуви ЛЕВША мастерская надгробных памятников ВОСКРЕСЕНЬЕ Мне нравится, что Саша Петрова называет эту страну «Русью» – это ее (страну) как-то облагораживает. ххх Москва. Отчет о командировке: в самый последний день мы с коллегой поехали брать интервью у одной балерины на охраняемую за семью заборами дачу в Домодедове. Добирались 4 часа, увидели настоящую природу, деревья… Запах земли из окна электрички. Простые русские бабки с тюками брали штурмом домодедовский автобус. Дорога с колдобинами... Хорошо! Это вам не какая-нибудь Москва – город-фантом. Балерины не оказалось дома, и пропуск нам она забыла заказать, и милиционер с автоматом наперевес нас не пустил, и мы, счастливые, но довольные, вдыхая воздух родины, ехали 4 часа обратно – этот день я вспоминаю как самый прекрасный в Москве. Я вдруг поняла, что до сих пор у меня всегда были только романы (плавно или бурно перетекавшие в браки), была жизнь вместе – с любовью, с ревностью, с нежностью друг к другу, но не было любви как чего-то огромного, что живет внутри, переворачивает душу и изменяет весь мир. Не было для этого времени и места. А сейчас, когда ты был так далеко, когда я все время думала о тебе, чувствовала – тебя... Между нами было что-то огромное, все изменяющее и изменившее. Я живу в изменившемся мире. Еще была в парке скульптур на Крымском валу, где Сталин и Ленин рядом с Пушкиным и какими-то ржавыми железяками а-ля крутой авангард и розовые кусты цветут. Если сейчас мне кто-нибудь скажет, что мы никогда больше не встретимся – я превращусь в облако и улечу на небо. Оставаться на этой планете я не вижу смысла В московском зоопарке я видела жирафа. Я ходила по городу и сочиняла путевой дневник. Москвичи любят свой Александровский сад. Они сидят на скамейках и смотрят на Кремль. Москвичи не любят свою Красную площадь и пускают туда только иностранцев. Когда проезжала на такси мимо метро «Багратионовская», видела больницу, в которой Яша лежал с воспалением легких, когда ему было полтора года. Я испугалась: как давно это было, что я даже успела забыть!... Долго жить на свете интересно. Москвичи любят жить долго. Поэтому в городе так много старух. Негры писают в кустах. «Девушка, вы курящая?» – «Нет!» – «А муж курящий?» – «А муж объелся груш. Пошел ты к чертовой матери со своим мужем!» Мы мирно добрались до Риги, только после ночи в плацкарте у меня синяки на боках – прямо как у принцессы на горошине. В Риге жизнь тише, удобнее и дороже. Я работаю в газете «Час» и сочиняю стихи. У меня поток сознания. У меня стиральная машина-автомат. Я хочу спать и чтобы приснился сон. Это не любовь, а изумление, что так бывает. ххх Сегодня едучи в троллейбусе я увидела у себя на руке бегущего муравья. До свидания, лето! Боярышник осыпается, красный с желтою серединкой, и прохожие давят его ногами. С удивлением услышала по телевизору слово «Эф-эр-гэ». Сначала не поняла даже, о чем речь. Оказывается, я от жизни смертельно отстал, думая, что все «Эф» и «Эр» отпали, осталось одно «Гэ». Первого сентября ездили с Яшей на взморье, на психотерапевтический сеанс заката. Осень в этом году кажется мне странной ошибкой природы, осечкой: вроде бы зима кончилась уже раз и навсегда, лето наступило окончательно и бесповоротно, на всю жизнь… А теперь все начинается по новой! Я шла по улице, а навстречу мне девушка в более чем облегающих брюках. Им было что облегать. Два бомжа покачиваясь смотрели ей вслед. Один – совсем простой, забубенный, бомж с детства, а другой – явно знававший иную жизнь. Дружок ему: «Леха, ну пойдем... Сколько можно... Ну долго ты еще...» А тот отвечает громко и с достоинством: «Пока не обернется!». Так и не знаю, обернулась ли девушка, но если бы я снимала фильм про Ригу, то обязательно включала бы в него такие уличные сценки, как бы не связанные с общим сюжетом. Сюжет: в Риге сентябрь. О чем я и написала в родной газете «Час». Я написала: «Осень – это проверка на прочность. Если осенью тебе нравится жизнь – значит, ты еще не потерян». Я пишу эти строчки на родине рижского бальзама, Валдиса Пельше и русскоязычных несправедливостей. В России кризисы, взрывы, войны, а у нас прилавки ломятся от непроданных на восточном рынке лифчиков, сыров – чем там еще богата латышская земля?... Иногда я пишу прямо на работе и отдельные фразы просачиваются в мои статьи. Например, я написала в родной газете «Час»: «Осенью в начале улицы Бривибас краснеет боярышник. Есть его, конечно, нельзя, он весь покрыт пылью и ядовитой городской гарью, но все-таки оживляет пейзаж... Ничего, выживем». Еще 200 лет: говорят, в Псковской области местные народные умельцы продают самодельные (на бересте, что ли?) портреты: это Пушкин отдельно, а это с Анной Карениной. «С какой еще Анной Карениной?» – «Да ты что, в школе не училась? «Я помню чудное мгновенье» не читала?!» Или вот: когда Годар снимал на Курском вокзале самоубийство Анны Карениной, он конечно никого не предупредил. Не было никакого оцепления, по перрону шла обычная толпа, наступая на ноги бедной Анне (актрисе Ирине Апексимовой), машинисты не хотели давить ее и в ужасе срывали стоп-кран, когда она показывалась на рельсах. А один мужичок, проходя мимо, закричал: «Во Анна Каренина, блин!» Недавно я открыла, что все женщины делятся на женщин-собак и женщин-кошечек. Мужчинам все-таки легче. Они сядут на скамейку в Кировском парке, откупорят пиво и – жизнь вроде бы имеет смысл. ххх О том, что влюблена, я всегда узнаю от окружающих. Когда мне говорят: у тебя счастливый вид! – тогда я наконец спохватываюсь и понимаю что да, действительно… Бабье лето. Деревья такие красные и желтые, что кажется: это они от жары пожелтели и покраснели. Или, может, наоборот – жарко стало оттого что клены, как угли, горят на каждом углу. Я была в лесу и видела лису. А в ботаническом саду – цветущую яблоню с еще не облетевшими яблоками... Яша говорит, что в Америке есть подземные переходы для ежиков. Вообще он время от времени вспоминает что-то очень смешное про Америку, например, как он надел клешни от раков (крабов?) на пальцы и шел по улице, почесываясь ими и «пугая редких прохожих». Причем вспоминая об Америке, он как бы мысленно туда переносится: «я всегда гуляю с собаками по утрам» или «мы в Америке всегда едим сухие завтраки». Это не потому, что он внутренне обамериканился, нет! Просто констатирует факт: мы в Америке всегда едим на завтрак сухой корм.. Для души читаю «Разговоры с Бродским» Соломона Волкова, а для тела – воспоминания жены Ландау. Осень, и мошкара слетается не на свет, а погреться. Вчера я была за городом и валялась в траве, такой густой, что ноги заплетаются, когда идешь. Если и пишу стихи, то только такие: Люди спят и спят машины, И только женщины и кошки, Еще я пишу ни дня без строчки. Например я написала: «В Москве ты чувствуешь себя ВМЕСТЕ С НАРОДОМ. Понимаешь, что это люди одной с тобою судьбы. В Риге так не бывает». Никогда не знаю, что отвечать на вопрос «как жизнь». Начнешь
рассказывать – ерунда какая-то. Вот например: осень такая теплая,
что у меня под окном одуванчики зацвели по второму разу. Или вот в сентябре был такой день, я его хорошо запомнила:
в воскресенье собралась было в редакцию (у нас это рабочий день),
Были и другие интересные события: на день рождения мне подарили охапку опавших листьев и по этому поводу пол принципиально не подметается – пусть шуршат под ногами. Осень. Утки летят действительно косяками, угол все время меняется, линии дрожат и ломаются, а потом выстраиваются вновь. Не хочется никого огорчать, но октябрь уж наступил. Я так много думала о тебе все это время, так свыклась внутренне с мыслью о тебе, что кажется – ты уже растворен в рижском воздухе. Даже когда я не думаю о тебе, ты все равно присутствуешь в моем сознании, словно деталь городского пейзажа, столь знакомая глазам, что ее уже не замечаешь. Ты как облако вокруг меня. А вот и дожди пошли, как будто мы и без них не знали, что осень... Арбузы. Женщины с букетами осенних цветов на улицах. Пьяницы, писающие за деревьями. Мужик на велосипеде везет прицеп-тележку, а в прицепе – аккуратно упакованные оконные стекла. Яша сидит за телевизором. Он смотрит трансляцию футбольного матча с латышским комментарием, утверждая при этом, что комментатор нагло врет. Неужели понимает по-латышски? Школьные оценки об этом отнюдь не свидетельствуют! Вообще я не понимаю, откуда мальчики – особенно те, которых воспитывают мамы – узнают, что им положено интересоваться машинами и футболом? Еще о латышском. Русские люди ужасно далеки от народа, никак не могут запомнить, кто в Прибалтике где живет: заграничный племянник прислал мне компьютер и предусмотрительно поставил на него... литовский шрифт. Эх! Я как-то сказала тебе, что люблю писать письма, а ты не обратил внимания и как видишь – зря. Я так люблю писать письма человеку, который уезжает или когда я сама уезжаю, что начинаю писать их задолго до того, как он (или я) уехал (-а). Когда я иду одна по городу, мне кажется, что я не просто иду, а что-то происходит, как будто звучит какая-то мелодия. Чаще всего из нее ничего не складывается, но она каждый раз начинается – где-то на дальнем плане, видимом только боковым зрением. Оттого, что пишу тебе письмо и оно еще со вчера лежит неоконченное, я воспринимаю этот проход по городу как его черновик. Такой пеший набросок. На самом деле я пишу уже только отдельные фразы для будущего дневника писателя. Например я написала: «Осень прозрачная, как картинка за стеклом». Но это и правда так. А в газете «Час» я пишу совсем про другое. ххх Когда возвращаешься маршруткой из Юрмалы, уже в темноте, дым стелется над землею что твой туман. На пляже я видела ворону с маленькой головой и тощей, лохматой шеей, словно в драке ей повыдергивали перья. А еще целая куча чаек стояла на мелкоте, временами быстро и часто перебирая (теребя?) ножками. Они их так меленько по очереди поднимали-опускали, как будто взбивали воду. Существо мужского пола, средних лет и очень хорошо одетое, с выражением уверенной в себе задумчивости наблюдало за чайкиными телодвижениями битые полчаса. Но оно было слишком надменно, несмотря на кажущуюся легкомысленность, чтоб попросту спросить у него: «Зачем они ножками – так?» Я полюбила теперь смотреть на движенье ветвей под ветром. Это похоже на швелящийся мозг природы, как у Тарковского в «Зеркале». Ветром надуло мне в уши воздуха и моя голова полегчала. Теперь уже можно надеть платочек с картинкою Пикассо. Испанский. Чайка бежит по песку, погоняемая ветром, как аэросани. Божьих коровок, а не янтарь выносят волны. Небо – без облаков, и оттого закат равномерно оранжевый. Оранжевый, как в пустыне. Знаю, что будущие биографы все проверят, так что буду предельно точна: солнце садится ровно без пяти восемь. Я уезжаю из Дубулт маршруткою 20.15. Последний кусочек солнца, который дольше всего торчит над горизонтом, не красный, а лимонно-желтый. Я так давно не видела на улицах старушек в газовых косынках с бигудями на голове! Только в Юрмале, вечером, после работы. Я хотела тебе сказать, а тебя нету: когда возвращаешься, уже в темноте, по дороге в Зиепниеккалнс, яблоки внутри кудрявых (кажущихся кудрявыми в темноте) яблонь белеют, как цветы. Знакомая девочка Ксеня тринадцати лет сказала на развод мамы: «Ничего, люди могут жить и без мужчин». Мне понравилось это разделение человечества на «мужчин», без которых можно обойтись, и «людей», которые без них обходятся. Только не надо плакать, тем более что погода уже делает это за нас. Лучше уж по улицам ходить, по-турецки говорить. Как-то ночью я долго не могла заснуть, так что поневоле (вообще-то книг я уже давно не читаю, но поневоле...) потянулась к полке и открыла первый том стихов Бродского. Когда я прочитала – «значит нету разлук, существует громадная встреча...» – я сразу поняла, что это про нас с тобою, заплакала и уснула. Вслух я в этом не признаюсь, но в глубине души уверена: если я буду целый год (10 лет?) думать о тебе, то пойму в этой жизни столько же, сколько и те, кто все это время читал Барта, Дерриду и Фуко (это современные французские философы такие, но не пугайтесь, я и сама кроме фамилий ничего о них не знаю). Ну, насчет Фуко я, может, и приврала, может, мне и не по плечу его прочесть, но вот когда в Риге проходил кинофестиваль – совершенно определенно могу сказать, что я не аккредитовалась на него только для того, что спокойно ходить по городу, смотреть на листву и сочинять эти строчки. А не просиживать целые дни в темных кинозалах, как все мои знакомые, родственники и коллеги. Чтобы они не приставали с расспросами, я придумала отмазку: я говорю им, что предпочитаю потреблять культуру в гомеопатических дозах, а то эдак ведь можно совсем окультуриться и потерять человеческий облик! Ездить в Юрмалу стало совершенно неинтересно, потому что солнце садится уже не в море, а куда-то не видно куда. По пляжу пробегают бандиты из Флориды. Но пока ехала в электричке, видела в окно картину Нестерова: белые стволы берез на фоне бледно-бирюзового просвета в облаках. Листья уже облетели, но в деревьях еще чувствуется какая-то осеннесть. От долгого тепла голые ветки покраснели, порозовели, стали оранжевыми и даже в отсутствие листьев эти разноцветные пятна деревьев на островах, когда переезжаешь по мосту через Даугаву, кажутся пейзажем бледной, но классической золотой осени. Мне привезли из Михайловского открытку с изображением зайца, который перебежал дорогу Пушкину. Помните такого? Теперь стоит в редакции на моем компьютере. Редкие посетители спрашивают: это что у тебя, «Play-boy»? Зима так долго медлила, что ивы успели пожелтеть, а обычно они облетают еще зелеными. Вечером я шла по Старой Риге, а под ногами валялись маленькие зеленые листочки – лепестки! – акации. Фантастичный пейзаж. Одуванчики почили в бозе, но в субботу было еще так тепло, что на кустах возле нашей дачи – зеленые почки. Еще из окна электрички я видела (кажется, не ошиблась!) серебряные шарики на ветках вербы. Иногда мне хочется быть молодой и красивой, а иногда старой и умной. Сегодня я вышла на крыльцо и вдруг что-то схватило меня, завертело, закружило, зацеловало... Думала – ты, оказалось – снег. Я придумала сама про себя анекдот: «Виктюк бросил мне со сцены цветы и теперь вся Рига думает, что я переодетый юноша». На самом деле вся Рига говорит: «Маечка влюбилась в Виктюка». Я не разубеждаю. Пусть пребывают в неведеньи. А Роман-Григоричев букет стоял у меня долго-долго, никак не хотел завянуть. Снова «после желто-красных дней начнется и кончится зима...» (Виктор Цой. Жив). Сегодня выпал первый снег. Даже не выпал, потому что до «пал» дело не дошло, а – пошел. Выпал снег и на меня упал сон. На трамвайном мосту через канал установили какие-то с претензией кондово-старинные фонари. Это уже не сон, а зима. Ночное время года, все в фонарях. Сегодня первое декабря и идет первый зимний дождь. Вечером дома гас свет и за окном сине-зелено вспыхивало (молния?). Природа сошла с ума. Я еще держусь. В Юрмале голо, мокрые деревья, пустые дома. Тишина. На море ни льда, ни снега. Курортная местность в зимнее время... На отремонтированных и свежеотстроенных особняках висят гигантские таблички: «продается». А по радио передают песню: «Ё-моё, любовь нас найдет». В витрине магазина я увидела золоченые игрушки, искусственные елочки, красного Деда Мороза и меня затошнило. Мой знакомый и бывший сосед Миша К. называет 2000-ый год – двухсисичным. Я не испытываю к нему (к 2000-му) никаких особенных чувств. Снежок из приличия лег, но морозов как не было, так и нет. И не будет, как сообщил «Часу» анонимный источник в Гидрометцентре. ... Я возвращалась домой в промозглом утреннем автобусе. Было холодно, но природа расщедрилась на огромную полную луну в окне слева, а когда рассвело – справа сверкало огромное круглое солнце. Потом мы въехали в город и иней на стекле растаял. Я видела черных, как рассыпанная крупа, рыбаков на льду замерзшего озера. Я ехала в автобусе и уже сочиняла тебе письмо. А потом я заболела и все забыла. Я даже не почувствовала, как ты меня поцеловал. Вчера первый раз в эту зиму видела настоящий закат с огромными горящими облаками. Это потому что стало позже темнеть. Может, закаты были и раньше, но кто ж их будет в 4 часа дня разглядывать? Я прочитала толстый том мемуаров Эммы Герштейн. Удивительная смелость и одновременно удивительная мелочность! Пример: после первого публичного чтения «Доктора Живаго» Ольга Всеволодовна, возлюбленная поэта, забежала за шкаф и припудрила себе нос... Не сомневаюсь, что и я бы на месте Эммы заметила этот комический пассаж (отметила бы в мысленной записной книжке). Может быть, в порядке сплетни рассказывала бы знакомым. Но я бы постеснялась через 40 лет написать об этом, потому что от репутации О.В. уже ничего не убудет не прибудет, а я обнаружу перед читателями свою мелочную злопамятность. Не в смысле памяти на сделанное зло, а в смысле злой памяти. Но может быть, это и есть смелость мемуариста: не приукрашивая, подавать в истинном свете не только известных поэтов и их жен, но и саму себя тогдашнюю, крутившую романы одновременно и с сыном Ахматовой, и с (женатым) братом Надежды Мандельштам, и к тому же мелочно замечающую, как кто-то поспешно пудрит нос... Есть и другие штучки: Мандельштам предлагает избавить ее от пагубной страсти к Жене Хазину. «Как?» – спрашивает очумелая от любви Эмма. «Разденьтесь, я вас выпорю» – холодно говорит Мандельштам. Эмма, как бы комментируя через 40 лет: «До тех пор мысли о таком сексуальном извращении Мандельштама, как садизм, не приходили мне в голову...» Господи. И я не садистка, но на месте Осипа Эмилича сказала бы тоже самое, и тоже серьезно и холодно – в порядке злой отрезвляющей шутки. Или вот Ахматова, цитируя какое-то смешное выражение, добавляет, что так говорила ее свекровь – мать Артура Лурье. Эмма, через 40 лет: «Так я узнала, что Ахматова была замужем не три, а четыре раза – за Лурье тоже». Господи, ну кто же в 20-ые годы вообще проводил грань между любовником и мужем? Кто регистрировал свои браки? Люди не знали даже, где загс находится! И – последний аргумент – на месте Ахматовой, желая на старости лет похвастаться каким-нибудь в юности романом, я бы точно так же из хвастовства назвала бы мать своего любовника «свекровью». Трудно быть мемуаристом. 8 марта: «Мама, пока я дошел из школы до дома, я видел столько пьяных молодых людей в возрасте 17-18 лет! Один из них поднес мне к носу свои часы и сказал: мальчик, посмотри пожалуйста сколько времени…» Нынче зима решила сразу, минуя весну, перейти в лето. Так солнечно и тепло, что рыжая дымка над городом кажется прямо-таки летней. Дни стали солнечные и весь город почувствовал, что с нас как будто сняли крышку и что там, наверху, над нами, есть что-то еще, кроме туч. Недавно я переехала из центра в Задвинье и теперь два раза в день – утром и вечером – еду в маршрутке через Даугаву, по Островному мосту.У меня такая примета: каждый раз выезжая на мост я думаю о тебе. Каждый раз, когда вырываясь из нагромождений домов, закрывающих горизонт, я вижу вдали панораму города и огромное небо над собой – я думаю о тебе. Я хочу быть доброй, разумной и вечной и никогда не забыть тебя. Требуются филологи. Своими глазами видела такое объявление на бирже труда! Бросилась я по указанному адресу и в нос мне ударил едкий запах индийских благовоний. Оказалось, что филологи требуются, чтобы переквалифицировать их в тренеров по дианетике (не уверена в написании, слезы застили глаза). Ну конечно: филологи же самые безработные! Не уверена в написании, а ведь была учительницей в школе. Целый год. Чему-то да научилась. Если б не уволили – я бы вовсе без ошибок писала. А если бы проработала года три, то уехала бы в Израиль. В нашей школе все уезжали в Израиль. В рижской еврейской школе была самая высокая текучесть кадров в городе. Как хороший индеец – мертвый индеец, так и хороший еврей – это отъезжающий еврей. В общем, школа была чем-то вроде перевалочного пункта. Но видно я куда-то не туда перевалила. Драматург Владимир К. пишет мне из Москвы, что катается на роликах с девушками, падает, ломает ноги и грустит. Неужели же и в Москве нет счастья? Я думала, только в Риге. Да катайся ты на роликах вовсе без девушек! Или с юношами. Или с детьми. Со стариками. Не сошелся же свет клином на девушках. Да нет, я вовсе на на себя намекаю. У меня и роликов нет. Просто в нашем передовом колхозе аналогичный случай. Весна. Тоска. Пыль. Очень одиночество. Я пила коньяк из горлышка на автовокзале и целовалась в лифте с одним старым, лысым и даже не евреем – в том самом лифте, где за несколько часов до поднималась великая княгиня, бабушка престолонаследника, мать главы дома Романовых, жена внука Александра Второго и так далее, и так далее и где еще пахло французскими духами. А сегодня меня поцеловала собака. И ели комары. Однажды я посмотрела на себя в зеркало и я была очень красивая. В соседнем подъезде ограбили 8 квартир. Было душно и пошел дождь. ххх В возрасте 93 лет все люди становятся похожими друг на друга. Академик Лихачев очень похож на мою бабушку Лиду. А недавно по телевизору показывали Евгения Рейна. Он ужасно старый, с огромной челюстью и похож на Корнея Чуковского, даже говорит так же. Симпатичный дядя, хотя его значение кажется мне преувеличенным (кем?). Какая-то дамочка, звоня в студию, назвала Рейна «гениальным поэтом». Он поморщился. Говорили, конечно, о Бродском. Бродским пахнет от стихов Золотова. Жена Золотова тоже пишет стихи. Поэт Максим С. тоже приходит в редакцию и занимеат один лат. А поэт Алексей И. кормит рыбок и не узнает меня, сталкиваясь у подъезда собственного дома. Ну еще бы, я же подстриглась, раньше была коса до пояса. А он все матереет и матереет, вширь да вширь. Литературная жизнь в лицах: Андрей Шаврей заваливает меня своей прозаической продукцией. Андрея Левкина нахваливает пьяная Катя Борщова. Доброжелатели «Часа» считают, что Василиск Краснобаев – антисемит. Антисемитизм – здоровое чувство наших читателей. Стихи Беллы Ахмадулиной скучны. Чтобы читать книги, надо покупать их в магазине «Русская книга». Это ужасно. Поэты ходят в «Русскую книгу», но не покупать, а просто так, потому что там продаются их книжки. Девушки-продавщицы любят поэтов. А поэты любят пиво. Несправедливость! Я побывала на концерте Ашкенази, но счастливее я не стала. Я не удивляюсь. Это нормальная, дежурная тоска разведенной женщины: не по конкретно утраченному мужу, а по мировой гармонии. Весной как-то легче жить. Легче ходить по улицам – ноги не вязнут в снегу. Все цветет, все меняется. Я тоже хочу изменить свою жизнь, но получается только – головной убор. Наступила жара, я помыла окна, надела свою соломенную кепку и на меня опять все прохожие заглядываются. Странно: а то, что под кепкой, их что – не интересует? Я лежала в лесу на траве и думала, что только в лесу, лежа на траве, можно чувствовать себя счастливой, и мне лень было написать об этом еще одно плохое стихотворение. Знакомые мужчины регулярно сообщают мне, что они (вариант: «все время») «думают о девушках». Некоторые даже сообщают, ЧТО думают. Мне нравится, что они так отчетливо анализируют свое сознание. Я бы так не смогла, хотя вроде бы все время не сплю, думаю о чем-то. Мужчины любят женщин, женщины любят детей, дети любят хомячков, а хомячки не любят никого. Такая весна, что птицы начинают петь в три часа ночи. В два часа сорок пять минут. Знаю так точно, потому что это как раз то время, когда я из-за них не могу заснуть. В Москве Воробьев спросил меня: «Ты стала русским писателем?». Значит, запомнил формулировку! Я ответила, что эпистолярного жанра. Скоро выпущу свои письма отдельной книжкой. Книжка будет называться «Из страны шпрот». Я туда записываю все, что приходит в голову, чтоб не забыть. Например я решила записать: «Я одинока». Весна. Твое имя на заборе, как поет Шевчук. А поэт Сергей М. считает это гениальной метафорой, достойной пера Алексея И. Поэт Сергей М. приехал в Ригу и долго рассказывал мне, какую потрясающую презентацию он собирается устроить для своей третьей книжки. Он так ярко все расписывал, что я тоже не выдержала и говорю: «ДА! Давайте устроим что-нибудь эдакое, чтобы взорвать все это болото! Давайте вы сделаете химическую завивку, намажете лицо сажей и будете изображать негра, а я надену кимоно, сощурюсь и буду японкой. Или вот мы просто выйдем вдвоем на сцену читать стихи: я буду раздета сверху до пояса, а вы снизу до пояса...» Сергей М. тоже не выдержал и говорит: «Я уже такой старый... Можно, я тоже сверху до пояса?» ВОТ. Хотят взорвать это болото, а раздеться снизу до пояса не могут. Вот и живи с этим народом. Вышел очередной номер «Шпиля». Прочая литературная жизнь прочно глохнет. Зато вот была масленица и на пресс-конференции в Министерстве юстиции я ела блины с икрой, пила водку и пела неприличные частушки на глазах у изумленного телевидения. «Нравится не нравится – спи, моя красавица» и вообще. Это считается литературной жизнью? Может показаться, что я веду скандальный образ жизни, но это не так. Я очень тихо и мирно посещаю театры, в Юрмалу еще ни разу ни шагу. Вот в Ленинград – да, ездила, видела дохлую крысу на набережной. Так что там все по-прежнему, «все как при Достоевском», как сказала Ольга Михайловна И. ххх Питер. Отчет о командировке: да, все было правильно – по железной дороге нужно ездить именно пьяной. Тогда уж точно заснешь, как только голова окажется на подушке – чего при других обстоятельствах в поезде не случается. Но зато – если уж вдруг проснешься среди ночи, вспомнишь все, что было и как, и начнешь думать об этом, то уже не можешь остановиться, и думаешь, и вспоминаешь до утра. Утром я все-таки на секундочку забыла обо всем и вздремнула. Проснулась от того, что кто-то трясет меня, ну скажем так, мягко выразимся – за ногу. В том ее месте, которое почему-то называется бедром, но я не уверена, я же вообще плохо знаю родного русского языка. Словом, я проснулась, почувствовав на себе крепкую мужскую руку, думала – ты, оказалось – пограничник. Будил меня. Проверка паспортов. А самое сильное впечатление – раки вареные, 3 рубля штука. Розовые, огромные, будто пластмассовые. Они лежали в закуренном питерском кафе на железном блюде, лежали так одиноко! Ни один бутерброд с колбасой не составил им компании. Только два пьяницы сидели в дыму и смотрели по телевизору «Ералаш». Вот такой символический образ своей исторической родины я увезла в Ригу. Я вернулась и, разумеется, болею (из Питера здоровыми не возвращаются), но жить буду. Съездить в Питер и не заболеть, это все равно, что не побывать в Эрмитаже. В Эрмитаже я побывала. Еще я осмотрела Исакий, Казанский собор, Петропавловскую крепость и поэта Дмитрия Б. Говорят, что он похож на Виктора Цоя, но это неправда. Он похож на моего дядю, который тоже живет в Ленинграде. Хотя дядя-то смуглый не по китайской линии, а потому что прабабушка Сафьянщикова была родом из Пскова, а в псковской губернии, как известно, находились родовые поместья Ганниблов. Так что когда до дня рождения Пушкина осталось 5 рублей, я с полным правом написала в газете «Час» статью «Мой П». Поэт Дмитрий Б. был очень мил, сдержан, и дружелюбен. Он совсем не изменился, так же улыбается в усы, только стал совсем седой. Какую-то минуту, когда мы шли с ним по Невскому («на Невском, в рубашечке светлой...»), я смотрела сбоку на его профиль и чувствовала себя почти счастливой – просто от того, что вижу его. Вижу в буквальном смысле. В смысле «вижу», а не в смысле «встретились», «повидались», «разговариваем»... У меня мания чувствовать себя счастливой. Я была в Пушкине и видела в Лицее-музее таких ярых, с переспелыми грудями экскурсоводш – прямо-таки Довлатова на них не хватает! Кстати, я читаю сейчас записки известного питерского скандалиста Виктора Топорова «Двойное дно». Первая половина книги совершенно замечательна: впечатление такое, как будто один из персонажей Довлатова, не довольствуясь тем, что его уже описал самый блистательный прозаик современности, – взял да и накатал, не менее талантливо, собственные воспоминания (и просто случайность, что истинный автор – Сергей Довлатов – не фигурирует в них в качестве какого-нибудь второстепенного персонажа!). Я думала: зря обижаются все, кого Топоров тут прохватил. Даже если он врет, зато как очаровательно! Но дальше, по известному открытому мною закону, как только автор переходит от описания детства и юности к молодости и зрелости – талант ему отказывает. Начинаются такие нудные сплетни, жалобы и поклепы на врагов и завистников, такие самоуверенно-мудрые рассуждения о будущем евреев в России, что даже если все это правда – все равно скучно. Едучи в питерском метро, я заглянула через плечо читавшей рядом соседки и прочла: главная героиня, бывшая следовательница, а ныне писательница детективов, едет в метро, заглядывает через плечо читающей рядом соседки и видит, что та читает ее же собственный, свежевышедший роман... Как вы уже догадались, автором книжки, которую читали я и моя соседка, была Александра Маринина, бывшая следовательница и сочинительница детективов. Я подумала: до чего ж все эти писатели обнаглели! Не придумывают уже ни героев, ни сюжетов, а знай строчат себе поток – не сознания даже, а просто жизни. Работают сначала следовательницами, потом писательницами, сидят в метро, заглядываю через плечо соседки и так прямо все это и описывают в своих романах... Список Безродного: Анилов Г.С. и др. «Проверка быков-производителей по достоинствам дочерей на Сигулдской станции». Москва. 1964. Макаревский К.И. «Прижизненный гермафродитизм у кур». Витебск. 1926. Тибо-Бриньоль П. «Социализм как настоящая причина вырождения крестьянской лошади и как косвенная причина несвоевременных дождей с половины лета». Смоленск. 1884. Гулишамбаров С.И. «Распределение женского населения на земном шаре по полам и частям света». Ашхабад. 1910. Вейс В.П. «Биологическая диагностика беременности на самцах-лягушках». Станислав. 1953. Михайлова. «Памятка шефа над курицей». М. 1934. Фридолин П. «Порядок вымирания питомцев Санкт-Петербургского воспитательного дома». С.-Пб. 1890. Моргенштейн И.Ф. «Внутренний мир в почерке у псевдолюдей». С.-Пб. 1894. Ну все! Хватит, Миша, хватит. Не могу больше! Конец цитаты. ххх Вчера я была в лесу и сегодня меня едят блохи, лесные, крупные. Такие крупные, что изловив, хочется их зажарить. Преподавательница Тартуского Университета Сильви С. говорит, что ловить их надо на белой простыне. Поэт Кирилл Ж. приснился мне молодым, худым и очкастым. Мы не виделись 10 лет, но он сразу сказал нам с Яшкой: «Приходите ко мне на Рамочку!» Во сне я сразу поняла, что это ласковое название улицы (в каком городе?), на которой он живет. Но больше мы так и не встретились. В парке я видела женщину-старушку, которая причесывала свой парик. К нам приехал целый поезд писателей – международный экспресс Лиссабон-Пекин. Писатели жгли костры, а я была в театре, и на меня бросил со сцены взгляд Андрей Толубеев, и я обмерла. А моя коллега видела сон, как будто спектакль Виктюка «Служанки» теперь называется «Ушанки». А один мой друг сказал, что не понимает, как это – что «женщины любят ушами», а я сказала что очень люблю любить ушами и могу ему показать как, но он поспешно отказался. Меня любят только женщины, дети, собаки и голубые. В антракте они окружают меня и мы говорим об умном. Внимательные читатели «Часа» говорят мне, что они совсем не голубые, просто у них ТАМ ничего НЕТ. Но говорить с ними об умном мне нравится. Я подумала: если я сейчас (то есть вот именно в эту секунду и в этот присест) не смогу написать то, что могу, то уже никогда не успею. Написать не в смысле – свое «Горе от ума», а – те мысли, которые сейчас у меня в голове. Я же больше всего на свете люблю превращать их в слова, а отнюдь не сами слова люблю, как поэт Семен Х. или ранний Дмитрий Б. любят. Мысли которые в голове – они ведь все время. Почему вдруг только сейчас до слез остро нужно их записать? Потому что болела и два дня пролежала в постели читая. Чужая литературная речь действует на меня заразительно, но не возбуждая зависть (все пишут, а я что – хуже?), а просто – силою своего течения вовлекает в поток. Нормальные поэты (откройте любые мемуары – там написано!) всегда говорят друг с другом не о политике, не о природе и не о любви, а только о других поэтах. Я потому и не могу писать стихов, что не могу читать их. Обо всем этом я думаю, стирая и моючи посуду, но хозяйственные дела не угнетают меня, а даже нравятся мне тем, что они конечны и результативны. Делаешь и – раз! – сделал. Мысли же не имеют конца и ни к чему не приводят. Перечитывала Наймана об Ахматовой – какие-то места помнила почти наизусть, а что-то напрочь забыла. Например, как у Ахматовой спадали чулки, а Найман делал вид, что не замечает, а она просила его пройти вперед, пыталась подтянуть, а они опять ползли вниз... Потом она сказала ему: «Это было в тот день, когда – помните? – с меня падали одежды». Сказала, конечно, затем лишь, чтобы превратить неприятный эпизод в бон-мо, очистить от обыденности, придав ему своим афористичным говорением статус литературного факта – раз уж факт бытовой был замечен молодым и красивым Эккерманом. Опять же литературные параллели с Екатериной, якобы потерявшей на балу портки и величествено через них переступившей. А Найман-то каков: раз уж сделал вид, что не заметил, так и делай его до самой смерти! А то молчал-молчал, а через 25 лет проговорился: видел мол, сползали... На обложке – известная фотография Ахматовой в старости. Удивительно, как с годами, располнев, она стала настоящей Ахматовой – татаркой. Что-то восточное появилось в лице, чего в помине не было в ранней Ахматовой, евпореянке, которую рисовал Дейнека. Жаль, нет под рукой других фотографий, чтоб проверить мою догадку о ее азиатской старости. У юной Ахматовой лицо как у всех, похожее на всех, на свою эпоху. Умница Найман наконец объяснил, за что Ахматова не любила Чехова: сама была родом из сумерек, из чиновничьей провинции, от чего рано и успешно оторвалась (только гиназические письма и фотографии разоблачают). Ахматова зрелая и даже молодая ни на кого не похожа, про нее не скажешь: «тип лица»... Вот вам литературная страничка! ххх Все перепуталось и некому сказать: давай поженимся и умрем в один день. У меня старческий склероз. Правда, мой сын Яша П. недавно утешил (?) меня: у него тоже (младенческий?). Однажды он пришел в школу, забыв дома портфель... А я... Я иногда забываю переключать каналы: сижу перед телевизором и жду, когда же вместо ОРТ появится РТР. Сажусь рядом с телефоном и жду, когда поднимут трубку – а номер-то набрать я забыла! Но и это не все. Вчера я выбросила в мусор Яшину метрику. Сегодня села не в ту маршрутку. А завтра мне на голову будет падать кирпич, а я забуду отодвинуться в сторону. Существуют формы проявления склероза, которые угрожают уже не только профессиональной пригодности журналиста (не помню фамилий режиссеров и актрис), но и жизни как таковой. Я чувствую, как теряю свою витальность. И вот, чтоб как-то побороть этот страх, решила вести дневник склеротика. Записывать все, что со мной на этой почве происходит. Писатель должен из всего извлекать пользу. О дневниках. Я подумала: если мне все-таки снится Кирилл Ж., значит я не так одинока, как собиралась записать это в своем дневнике. В Опере на всех спектаклях сидит Александр Васильев, парижский историк моды и сам – мода. В красном атласном халате и с тюрбаном на голове. А лета в Риге совсем не было. Культура тоже заглохла, так что писать в газету было не о чем. Сосали из пальца, как медведь в берлоге. Пока я была в отпуске, приезжала Елена Образцова – играла в спектакле Виктюка стареющую оперную приму, которая влюблена в молоденького тенора. Хочется сказать как Станиславский: не верю! Разве может старая, умная женщина влюбиться в молодого и глупого красавца? Да она скорее умрет от смеха. Пока она пела, я катила себе на поезде в Феодосию. По дороге в Туле продавали тульские пряники, в Оренбурге – платки, в Пензе – пиво. Мы жарились на солнце, и в море нас кусали медузы, а на пляже затаптывали сонмы отдыхающих. Было очень жарко и много нудистов. Они ходили голые и говорили о Бердяеве. Некоторые были красивые. Местный рацион своеобычен: вафельные трубочки с вареной сгущенкой, горячая кукуруза, в конце августа по привычке именуемая «молодой», копченые мидии и пахлава, полная ос. На третий день я поймала себя на том, что говорю «хривна» и «хде» на чистом южно-русском наречьи. В Крыму я видела изумительных, античной красоты коз. Я кажется поняла, почему ими не брезговали древнегреческие пастухи – не потому что пастушек под рукой не было, отнюдь. Я много чего поняла, но это все равно. Мы жили недалеко от Коктебеля, но с другой стороны Карадага, и я так и не побывала в местах, воспетых Волошиным и Цветаевой, зато прочитала в газете «Феодосийский альбом»: «Насупившись, с сердитым ликом, меня ты била сердоликом». В Крыму мне очень понравилось. Ночью была луна и цикады, днем осы и солнце. Но если писать не литературу, а как было, то следовало бы сказать: ночью луна, цикады и комары, днем осы, солнце и мухи. Нет, стоило все-таки проехать несколько тысяч километров, чтобы увидеть: детскую кепку с вентилятором на козырьке и солнечной батарейкой на макушке; улицу Ленина; вывеску «сдаеца жилье»; плакат «Каждому дню 12-ой пятилетки – повышенную производительность труда!» фиолетово-розовое стадо свиней на вечернем, как будто под машинку выстриженном поле. ... В тот день, когда я уезжала из Москвы в Ригу, горела Останкинская башня. С перрона вокзала ее было хорошо видно. А в Риге взорвали универмаг, и на базаре в конце августа еще продавалась клубника. Продавщица сказала мне по-латышски: «Пробуйте, пробуйте, весной не была такая сладкая!» В небе было пол-луны. Рига, 2000 © Красоты много не бывает www.rbbw.msk.ru |
