ЛЮБОВНЫЙ МНОГОГРАННИК

(семейная история Ольги)

Мои родители поженились в 1938 году, совсем молодыми – маме Нине было 18 лет, а папе Вите 22. Ровно через девять месяцев после свадьбы родилась я. А спустя два с лишним года началась война. Папа ушел на фронт. Нас с мамой эвакуировали, а после того, как фашистов отогнали от Москвы и фронт укатился на запад, мы вернулись обратно к себе домой и стали ждать папу. Мы с мамой оказались избранницами судьбы – в конце войны получили нашего папу Витю живехоньким и целехоньким. Только небольшая контузия и легкое ранение – "так, царапина".

Послевоенные годы мы прожили удивительно благополучно. Наша семья считалась не просто благополучной, а сверхблагополучной, прямо-таки достойной зависти. У нас был полный семейный комплект – папа-мама-ребенок – нечастый случай для послевоенной эпохи вдов и сирот. Обитали мы в отдельной однокомнатной квартирке, тогда как большинство моих подруг ютилось в коммуналках и помногу в одной комнате. Жила наша семья безбедно, а посему гостеприимно и хлебосольно.

Всем нашим знакомым особенно нравился папа Витя – балагур и весельчак, дружелюбный и открытый. Со мной он вечно шутил, играл "на равных", помогал готовиться к пионерским праздникам, называл меня "кузнечик Олька" за "костлявость и вертлявость", а маму – "девочка Нина". Мама действительно походила на девочку: тоненькая, подвижная, смешливая. Мои родители искренне радовались гостям, будь то папины сослуживцы, мамины приятельницы или мои одноклассницы. И мои подружки, и мамины обожали у нас бывать – забегали погреться у счастливого полноценного семейного очага.

***

Но состояние "слишком хорошо" никогда не бывает долговечным. После "хорошо" всегда наступает "плохо" – неизбежно и неумолимо, как какой-то закон природы, несправедливый и нелепый. Пришло и наше "плохо"...

Когда мне стукнуло 12 лет, с папой началось что-то неладное. Он перестал играть со мной, уже не обсуждал мои школьные и пионерские дела, не хохмил, не юморил, не называл маму "девочкой Ниной" и ходил понурый и потерянный. В доме сделалось скучно и напряженно.

Однажды в мае я встретила папу в школе – он выскочил из директорского кабинета весь красный. Увидев меня, произнес:

– Дома поговорим! – и поспешил к выходу.

Я стала мысленно прикидывать, что же такое я (довольно озорливая девочка) могла натворить, что папу так экстренно вызывали? Зашла в "предбанник" и спросила секретаршу:

– Почему моего папу вызывала директриса?

Секретарша успокоила меня:

– Да не был он у директрисы! Он заходил узнать адрес Ирины Петровны...

Ирина Петровна – наша бывшая учительница биологии и классная руководительница, недавно перешедшая работать в другую школу, причем неожиданно, посреди учебного года. Полная крупная румяная украинка (слово "хохлушка" к ней совершенно не подходило) – черноглазая, чернобровая, черноволосая – с роскошной косой вокруг головы, носимой с гордостью: мало кто отращивал такие длинные волосы – уж очень сложно за ними ухаживать.

Ирина Петровна была великолепным педагогом, добрым отзывчивым человеком, дети к ней тянулись и относились с уважением. Своей семьи у нее не было (послевоенное безмужчинье), поэтому она целиком отдавалась школе и всецело принадлежала ученикам. Когда Ирина Петровна перешла в другую школу, мы все жалели об этом и даже наивно засылали парламентариев в учительскую – походатайствовать, чтобы нам вернули нашу любимую классную руководительницу.

В тот день, когда я столкнулась с папой около директорского кабинета, мне прежде всего было непонятно, зачем он узнавал адрес Ирины Петровны у секретарши – я и сама его прекрасно помнила: она ведь часто приглашала учеников к себе – в маленькую комнатенку в огромной коммуналке. Мы набивали комнатенку до отказа своими егозливыми телами, наполняли звенящими голосами, много дискутировали, спорили, поверяли Ирине Петровне свои пионерские тайны...

Дома я спросила папу: зачем ему понадобилась Ирина Петровна – она же у нас не преподает? Папа невнятно пробурчал в ответ: мол, давал ей книгу, а она не вернула. Я заверила папу, что непременно вернет – Ирина Петровна человек обязательный – и забыла о происшествии. Потом настали летние каникулы, меня отправили в лагерь, а там своя интересная жизнь... Потом начался новый учебный год...

А в ноябре разразилась катастрофа: папа перебрался жить к Ирине Петровне и мы с мамой остались одни. Мама не плакала и не жаловалась – только замкнулась и сжалась. Она не выплескивала свою беду на меня, не ныла, не скулила, об отце плохого не говорила – щадила мои нервы. А в доме стало пусто и тягостно – мама никого не приглашала и никого не хотела видеть.

***

Сначала – недели две – я не могла поверить в случившееся. Просто не представляла, как можно разрушить нашу чудесную семью, уйти от симпатичной девочки Нины к какой-то пожилой толстой тетке – Ирине Петровне было 37 лет. Мне все казалось, что папа ненадолго уехал и скоро вернется... Ну как мой ответственный порядочный папа Витя мог бросить семью? Это невозможно, невероятно! Да этого с ним в принципе не могло случиться! К тому же Ирина Петровна такая старая и такая вся школьная: уроки в классе, пионерская дружина, живой уголок, биологический кружок, пестики-тычинки... Все происшедшее выглядело неправдоподобным.

Потом наступило прозрение. Я вдруг трезво и резко осознала, что Ирина Петровна не такая уж старая – всего на два года старше папы – и принадлежит не только школе, и ее существование не сводится к классному руководству, ботанике и зоологии. И я наконец-то уразумела печальный факт: папа ушел навсегда, и нет уже радостной девочки Нины с кузнечиком Олькой, а есть разлюбленная покинутая женщина с ребенком...

Вот тут-то меня прорвало – я несколько дней рыдала в голос, как рыдают брошенные женщины, независимо от того, кто их бросил: муж, любовник, друг, отец... В школу ходила зареванная; сердобольные учителя, осведомленные о нашей семейной драме, ни о чем меня не спрашивали и не вызывали к доске.

В отношениях со школьными подругами у меня произошла форменная трагедия. Вторая трагедия, маленькая, ставшая следствием первой, крупной – ухода отца.

В начале 1950-х годов в московских школах было раздельное обучение, и, соответственно, существовали мужские и женские школы. А когда коллектив сугубо женский, то независимо от возрастного состава ему присущи все особенности женского коллектива. Такой коллектив сложился и у нас – в шестом классе женской школы.

Девочки 12-13 лет – это уже маленькие женщины, которым знакомы серьезные чувства: любовь, восхищение, преклонение, равнодушие, жалость, презрение – и у которых имеются свои кумиры, привязанности и образцы для подражания. Пока я находилась в числе счастливиц – обеспеченная девочка из благополучной семьи – я была нужна и интересна подругам. Как только перешла в разряд неудачниц – стала неинтересна и безразлична. Я была востребована жизнерадостная, активная, удачливая, с гостеприимным домом и веселыми родителями, а не потухшая, с заплаканными глазами и рухнувшим семейным благополучием. Иными словами, одноклассницы сразу же свергли меня с пьедестала, на который когда-то сами и подняли. Узнав о моем семейном горе, они пожалели меня – и тут же отвернулись.

Рядом со мной осталась только одна девочка – Клара Гельцер.

***

Клара училась с нами с первого класса, но в коллектив как-то не влилась. В классе ее не жаловали, причем за все сразу: за немецкую фамилию (Клара родом из обрусевших немцев), за то, что самая младшая, но при этом самая высокая, самая способная к наукам и самая трудолюбивая. Временами Клару даже ненавидели – за обширные знания, значительно превосходившие школьную программу, за работоспособность, за дежурную готовность пойти к доске, за принципиальность и прямоту.

Девочки злобненько издевались над тем, что за слишком умной Кларой никогда не ухаживали мальчики из соседней мужской школы, никто никуда ее не провожал и не приглашал, хотя Клара красивая: каштановые косы, огромные серые глаза в длинных ресницах, маленький носик и кукольный ротик. Девочки язвили: как же так, не приглашают на танцы такую хорошую пригожую, да еще однофамилицу известной балерины?

И ко всему прочему в школу – прямо в класс! – периодически заявлялась Кларина потешная бабушка Эльфрида и на полном серьезе обращались к ученицам, чтобы те "не обижали сиротку Клархен". Клару можно было назвать сироткой: отец погиб на фронте, мать объявлялась дома редко, так как зарабатывала на жизнь разъездными просветительскими лекциями, и кроме бестолковой суетливой бабки у Клары больше никогошеньки в Москве не было: даже отдаленных дядьев и теток.

Несмотря на свою физическую развитость, Клара никогда не дралась (хотя это практиковалось в женских школах), а обиды, наносимые одноклассницами, и частые издевки (особенно после идиотских бабкиных визитов) переносила стоически, молча, изо всех сил сдерживая слезы, и никогда не ябедничала учителям.

Вот эта Клара Гельцер и поддержала меня в тяжелый период. Она-то хорошо понимала, что значит быть изгоем – и помогла мне стать сильной и пережить: и уход отца из семьи, и охлаждение одноклассниц. Глубоко уйдя в свое личное горе, я возненавидела бывших подруг, отца, Ирину Петровну и даже маму Нину. Одноклассниц – за то, что охладели. Отца – за то, что бросил. Ирину Петровну – за то, что увела. Маму – за то, что позволила увести. Клара заставила меня простить всех и принять ситуацию такой, какая есть. Многотерпеливая Клара как будто передала мне частичку своего многотерпения.

***

После ухода отца из семьи, после того рокового вечера, когда он навсегда покинул наш дом с потертым чемоданчиком, я не видела его больше трех месяцев. Сначала ждала, что вернется. Потом надеялась, что хотя бы навестит. Потом ожидала, что пригласит в свой новый дом, и мысленно размышляла, пойти или не пойти.

Ничего подобного не последовало – отец вообще не подавал вестей о себе, только переводил маме деньги по почте. Ни писем, ни открыток – лишь безликие квитанции на получение денежных переводов...

Но в один прекрасный день прямо в школу, к концу нашего последнего урока, заявилась Ирина Петровна и властно, даже не спросив, хочу ли я этого, увела меня к себе, вернее, уже к НИМ, в гости. В хорошо знакомую мне комнатенку. Там я увидела своего папу – необычного, изменившегося, совсем нового и всего так и светившегося, так и лучившегося счастьем.

***

Историю папиной любви – целиком и в подробностях – я узнала значительно позже. История отнюдь не диковинная – даже несколько банальная. Оказывается, Ирина Петровна покорила моего папу еще два года назад на родительском собрании. Обычно на собрания ходила мама, но в тот день не смогла – и пошел папа. И увидел там Ирину Петровну.

Папа несколько раз пытался объяснить мне, как с ним случилось это – такая сильная любовь, которая заставила его, порядочного мужчину и отличного семьянина, забыть про все. Пытался объяснить, но – натыкаясь на мой каменный взгляд – сбивался. Мне не хотелось ни слушать, ни вникать, ни оправдывать.

Потом я все-таки дослушала папину исповедь до конца... И все стало предельно ясно. На том роковом родительском собрании папа встретил ИДЕАЛ. То был женский идеал того времени: крепкотелая величественная дама с короной волос на голове. Хотя в 1950-е годы не стриглись слишком коротко и длинные волосы носили многие, но такая прическа-корона была редкостью – ее чаще можно было увидеть в кино, нежели в жизни. Папе даже показалось, что актрису, как две капли воды похожую на Ирину Петровну, он видел в каком-то фильме или спектакле, но не мог припомнить, в каком именно.

Ирина Петровна была несомненно хороша собой и вполне тянула на идеал того времени. Сегодня ее обозвали бы толстухой и коровой – настолько разнятся прошлые и нынешние идеалы – а вот в 1950-е годы идеалом считалась женщина упитанная. Сейчас все активно худеют (иногда весьма неразумно), а тогда к слову "худышка" часто добавляли второе слово – "замухрышка" – и женщины делали все возможное, чтобы набрать несколько килограммов и округлить щечки. Показателями красоты, здоровья и женской самодостаточности были именно щекастость, румяность и упитанность. Идеалом считалась сильная женщина, состоявшаяся профессионально, женщина-созидатель, женщина-активистка.

И вот такой ИДЕАЛ в лице Ирины Петровны появился на папином горизонте и полностью затмил мою маму. Ирина Петровна была полной противоположностью маленькой худенькой "девочке Нине", и похоже, после первого же взгляда на Ирину Петровну, папа машинально, неосознанно, не задумываясь, перевел "девочку Нину" в отряд невзрачных худышек-замухрышек. Он ее мгновенно разлюбил – так же молниеносно, как полюбил Ирину Петровну. Это и послужило началом грустной динамики в нашей счастливой семье, которая перестала быть сначала счастливой, потом семьей.

После встречи папы с ИДЕАЛОМ два года шла война-треугольник: сначала папы с самим собой, потом папы с мамой, которая не отпускала, а затем неотдающей мамы с забирающей Ириной Петровной (потому-то она и ушла из моей школы). Каждая из женщин боролась за свое счастье. Ирина Петровна победила. Наша семья раскололась, и из осколков образовалась новая семья – папина – необыкновенно счастливая и дружная, и в радости и в горе...

Через год с небольшим в той счастливой семье родился Петя – мой сводный братик. Ирина Петровна расплылась, поблекла, начала прибаливать, но не утратила энергичности и жизнелюбия. Их семья оказалась на редкость прочной и безоблачной – они с отцом душа в душу прожили вместе семнадцать лет – до самой смерти Ирины Петровны. После ее безвременной кончины мой папа так больше и не женился, хотя претенденток на него – одиноких женщин военного поколения – было предостаточно.

***

Любовным треугольником нашу ситуацию не назовешь: ведь там были не только мама Нина, папа Витя и Ирина Петровна. Там была еще я, потом Ирина Петровна произвела на свет Петю, потом появился мой муж Леша (мы с Алексеем Беловым поженились на втором курсе института), потом родился наш сын Игорек... Это был скорее многогранник – причем очень сложный – и каждой грани пришлось нелегко.

Папе Вите было непросто сделать окончательный выбор – на это ему понадобилось два года. А подойти ко мне после ухода из семьи он вообще не осмелился – это сделала за него Ирина Петровна.

Ирине Петровне не так уж сладко жилось в роли победительницы – на нее навсегда легло клеймо разлучницы. Мне ох как не сразу удалось простить отца и принять бывшую классную руководительницу в качестве мачехи при живой матери. Называла я ее исключительно по имени-отчеству – как учительницу – причем подчеркнуто сухо. А все доброе, исходившее от нее, принимала как должное – как компенсацию за отца. Так она и не дождалась от меня семейного обращения "тетя Ира"... Я узнала от отца (уже после ее смерти), что ей, оказывается, страшно хотелось этого "тетя Ира", а "Ирина Петровна" из моих уст резало уши...

Маме Нине было сложно смириться с ролью побежденной и не говорить дурно о моем отце – никогда и никому – ни мне, ни зятю Леше, ни внуку Игорьку. Но она сумела это сделать. И сумела воспрянуть духом. И не опустилась и не озлобилась, что частенько случается с "мадам-брошкиными". Свою женственность, изящество, элегантность она сохранила до глубокой старости.

А в моей жизни существовали одновременно мама и Ирина Петровна – и каждая занимала свое место. С мамой мы самые близкие люди до сих пор. Она живет со мной – совсем уже старенькая и седенькая, согнувшаяся и съежившаяся, но все такая же любимая и нужная... А Ирина Петровна помогла мне с выбором профессии. И не только с выбором: она помогла мне получить соответствующее высшее образование, утвердиться в профессии школьного учителя биологии, полюбить ее, проявить себя хорошим педагогом, стать авторитетом у учеников. Благодаря ее советам и наставлениям, мне удалось заинтересовать биологией даже учеников кошмарной режимной школы, куда мы с мужем распределились после окончания института, соблазненные казенной квартирой. Сегодня я, невзирая на пенсионный возраст, преподаю биологию в школе-лицее. Пока в состоянии соображать и передвигаться – буду учительствовать – без этого не могу жить – и это так чудесно!

Моему мужу Леше досталось две тещи одновременно и пришлось уважать и почитать обеих. Нашему сыну Игорьку неоднократно приходилось отвечать на провокационный вопрос – какую из бабушек он любит больше: бабушку Нину или бабушку Иру?

Нам было очень непросто наладить нормальные человеческие отношения и принять друг друга такими и в таких семейных вариантах. Но мы справились. И без озлобления прожили свои жизни – кому сколько досталось.

Первой ушла Ирина Петровна, едва отметив 54-летие – рак груди.

Через девятнадцать лет ушел папа, в 71 год, после долгой и тяжелой болезни сердца. Ушел тихо, во сне, улыбаясь – будто радовался предстоящей встрече со своей Ирочкой.

А еще через двенадцать лет скоропостижно скончался от кровоизлияния в мозг мой любимый Лешка, не дожив три месяца до своего 60-летнего юбилея. Мы с сыном долго пребывали в ступоре и не соображали, что надо делать дальше. Больше всех с печальными хлопотами – похоронами, погребением, поминками – нам помог мой сводный брат Петя.

***

Моя мама любит рассматривать семейный альбом вместе со своими правнуками (у меня два внука и внучка) и поясняет им:

– Это я в молодости, это ваша бабушка Оля в детстве, это дедушка Леша, это дядя Петя, это прадедушка Витя, а это прабабушка Ира...

Ольга Белова

(глава из романа О. Зайкиной "Житейские кружева")

Ольга Зайкина

ЖИТЕЙСКИЕ КРУЖЕВА

роман-шестикнижие для продвинутых женщин

Посвящение: Россиянкам и бывшим россиянкам посвящается.

Аннотация: Семейно-бытовой роман, охватывающий 56 лет (1946-2002) и отражающий текущие эпохи. Наблюдения, рассуждения и переживания двух коренных москвичек – подружек-интеллигенток Клары Гельцер и Ольги Беловой. Смех, слезы, смех сквозь слезы – все, как в жизни.

Что отражено: Внешнее и внутреннее. Красота и здоровье. Мечты и чаяния. Идеалы и реалии. Восторги и разочарования. Сказки и были. Возвышенное и земное. Отношения и судьбы. Рост и развитие. Взросление и старение. Прогресс и регресс. Взлеты и падения. Победы и поражения.

Что присутствует: впечатления и размышления, чувства и действа, дамские интриги и семейные вериги, а также чуточку мистики и немножко детектива.

Что отсутствует: чернуха и порнуха.

Время действия: Российские эпохи Сталина, Хрущева, Брежнева, Горбачева, Ельцина, Путина.

Место действия: Россия (Москва и Поволжье), США, ФРГ, Швеция, Англия, Шотландия, Италия, Франция, Польша, Чехия, Словакия, Венгрия, Болгария, Греция, Египет, Турция, Грузия, Узбекистан, Украина, Эстония и др. страны. (Страны брала только те, в которых побывала сама – О.З.)

Национальности персонажей: русские, евреи, российские и германские немцы, украинцы, белорусы, др. представители республик экс-СССР, западные и восточные европейцы, скандинавы, американцы, канадцы и др. (Национальности брала только те, с которыми общалась сама – О.З.)

Структура романа: повествования и воспоминания в виде автономных глав-новелл (Клара и Ольга пишут поочередно), связанных общими героями. Завязка, кульминация, развязка: сообразно жанру "дамский роман". Классического хэппи-энда нет, но роман заканчивается мажорно и фразой "Жизнь прекрасна!"

Примечание: Все сюжеты, эпизоды, зарисовки взяты из жизни – с изменением имен людей, названий организаций, дат и с некоторой перетасовкой личностей и событий.

Объем: 6 книг (каждая с отдельным названием), 54 главы, около 3 млн. знаков. Предполагаемое печатное издание – 6 книжек в тонких обложках.

Автор: Ольга Эдуардовна Зайкина, кандидат биологических наук, ведущий научный сотрудник Института иммунологии МЗ РФ. Биографию О.Э.Зайкиной см. http://herpes.ru/about/zao/ E-mail: zaikina@herpes.ru

ГЛАВНАЯ