ПОВОРОТ КЛЮЧА

Алена Синицина

записки мечтательницы

В какой-то момент у меня в голове оформилась мысль, что мы знакомы уже целых три года. С этого все и началось. Ну что значит «знакомы»? Встречаемся на каких-то официальных тусовках, улыбаемся, здороваемся. Иногда просто перекидываемся парой слов, иногда болтаем, но всегда только о своем, о девичьем – о работе, то есть. Совсем уж редко я прихожу к нему по делу: подписать какие-то бумаги, обсудить условия рекламного договора, тыр-пыр. Он меня угощает чашечкой кофе. Так и видимся – раз в месяц, а то и раз в полгода.

Его фирма и наша – вроде как партнеры, но немного и конкуренты. На чужой территории я чувствую себя неуверенно, мне всегда кажется, что старушки-вахтерши делают вид, будто впервые меня видят. И тогда я утешаю себя мыслью, что уж он-то при виде меня обязательно улыбнется. В крайнем случае я могу позвонить ему, сказать «здравствуйте, пан директор!» и он сразу велит старушкам меня вспомнить. Но я не злоупотребляю.

Он на самом деле поляк и директор, но называя его «паном», я немножко шучу - цитирую «Кабачок 13 стульев». Не знаю, догадывается ли он. Он хорошо говорит по-русски, а в его акценте и даже в милых несуразицах падежей есть для меня какая-то особая прелесть. Мне кажется, ему доставляет удовольствие говорить по-русски и переноситься мысленно в те времена, когда...

 Когда все мы были уверены, что братья навек? Да нет, просто были молоды и счастливы и так совпало, что именно в это время мы были уверены, что братья навек. И они обожали нашего Окуджаву, а мы Эву Демарчик. Теперь нас связывает только бизнес, а партнеров по бизнесу любить не обязательно. Но он любит русский язык. А я люблю, когда он улыбается, глядя на меня. Я называю это - «мы любим друг друга глазами».

Ну, конечно не только глазами. При встрече он обязательно погладит меня по плечу, растеребит волосы или просто подержит за руку. Не пожмет официально, как товарищу по партийной борьбе, а сгребет мою руку в ладонь и стиснет, как делают только близкие люди.

Почему мы стали близкими? Не знаю. Какая-то особая физическая совместимость. На клеточном уровне. Это когда и лицо человека, и его взгляд, и голос, и прикосновение ладони уже как будто составляют часть тебя, хотя вы совсем не знаете друг друга. Мы виделись раз в два месяца и конечно ничего толком не знали друг о друге. На самом деле нас ничего не связывало, кроме этих редких разговоров и странно-нежных прикосновений.

Он делал это так просто! Даже при старушках-вахтершах - обнимает за талию, улыбнется и спросит: «Ну что красавица, с чем пожаловала?». Это было настолько естественно, что и мне, и всем вокруг казалось невинным. Господи, да что старушки – он обнимал меня при жене.

Я видела ее всего несколько раз. Она чуть моложе его, красивая, и главное - милая. Всегда хорошо выглядит. Вот чего я не умею – вечно лохматая как черте что. Но он меня называл красавицей. Мы оказались в театре рядом, на соседних рядах, и когда они проходили мимо, я  вдруг поняла что он просто физически не сможет пройти, не прикоснувшись ко мне.

Он и не смог - потрепал за волосы, словно это было то же самое, что сказать «привет». Даже его жена улыбнулась мне, как будто и она понимала, что дотрагиваться до меня ему так же необходимо, как дышать. И  к нам, и к нему в фирму приходила одна и та же распространительница билетов, поэтому мы иногда сталкивались в театре или на концерте.

Я всегда ходила одна – сначала потому что мой муж брыкался, восставая против брачных условностей. Не признавал себя обязанным сопровождать меня на тусовки, хоть деловые, хоть культурные. Потом взбрыкнулась я, и после десяти лет упорной семейной жизни мы расстались, моментально став лучшими друзьями, чего никак не могли достичь в браке.

«Пану директору» сам бог велел ходить всюду с женой – ну не с сотрудницей же чужой то ли конкурирующей, то ли партнерствующей фирмы! В другой раз мы встретились тоже в театре, но они не заметили меня. А в антракте, когда все пошли к выходу, толпа как волна прибила меня к ним и я увидела, что он идет впереди нее, протянув назад руку и она держится за него, как девочка.

Я не почувствовала ревности, только сожаление, что не могу подойти и заговорить с ним. Я смотрела, как они держатся за руки, и любовалась. Радовалась за них. Они были такие трогательные: оба уже немолодые, давно женатые, в театре, в толпе, как влюбленные – взявшись за ручки... Я чувствовала нежность к ним и только капельку, самую капельку боли. Но ведь это так сладко, когда болит!

Потом толпа разделила их, оттеснила его жену к противоположной стене узенького фойе, а меня несло и толкало все ближе и ближе к нему. Еще чуть-чуть и я смогла бы вложить свою руку в его ладонь, все еще протянутую назад. Интересно, он бы догадался, что это моя, а не ее рука? Но я не осмелилась до него дотронуться, я ведь не имела права на эту ладонь. Я свернула куда-то вбок, на другую лестницу и ушла домой, не дожидаясь конца спектакля.

Почему-то сейчас больше всего и слаще всего вспоминается именно то неслучившееся, на что не хватило решимости. Как близко была его рука, там, в театре, и как мне хотелось, но я не смела! А потом я как-то пришла к нему на работу, чтобы покопаться в архиве. Он повел меня в подвал по длинному, совершенно темному – хоть глаз выколи! - коридору, я чуть не споткнулась. Мне так хотелось остановиться и сказать «дай мне руку!».

В этот момент у меня даже всплыли в сознании остатки польского, который я зачем-то учила в университете и на котором никогда не пыталась с ним говорить. Я бы могла сказать по-польски «дай мне руку», он остановился бы и мы сразу начали бы целоваться. А может, если б я так сделала, это волшебное, покалывающее иголочками счастье исчезло бы?

Почему-то я до сих пор уверена: все эти три года, глядя на меня, он чувствовал тоже же самое, что и я – что мы уже вместе, уже принадлежим друг другу. Только он не думал об этом так много, не думал «словами», как я. А мне нравилось думать о нем. Вспоминать. Радоваться, что скоро – через неделю, через месяц – встречу его. И даже мечтать о нем.

Ну о чем я могла мечтать? Я же не дурочка-снегурочка. Понимала, что я-то разведена, а он женат. Что я девочка-припевочка, а он директор. Я русская, а он поляк. Я думаю о нем, а он обо мне – нет. Мне тридцать с хвостиком, а ему пятьдесят с копеечками.

По молодости я любила утверждать, что мне нравятся только мужчины старше 35. Когда мне самой подвалило к тридцати пяти, я обнаружила, что мне нравятся мужчины старше пятидесяти. Волос на голове уже очень мало. Всегда в костюме с галстуком. Он высокий. Милое, круглое лицо, глаза смеются. Если выпьет, от него пахнет мятной конфетой. Он совсем не похож на стареющего плэй-боя, на денди или жгучего серцееда. Но у него кожа такая нежная и мягкая – если б она была другой, мне бы никогда не захотелось к ней прикоснуться.

Если быть совсем честной, дело не только в этом. Я все-таки немного знала его – он нравился мне своей прямотой, открытостью, своей сумасшедшей влюбленностью в работу, без которой он не мог прожить и дня. Своей стармодной честностью. Какой-то совершенно нездешней приветливостью. Простодушным джентельменством.

Он мне ни разу не подмигнул, ни на что не намекнул, не подбивал клиньев. Хотя стоило б ему только пальцем пошевелить и... Почему он этого не сделал? Я думала о нем и единственное, о чем я могла мечтать, - чтобы в один прекрасный день, когда я зайду к нему, он закрыл бы за собой дверь на ключ и начал меня целовать. Без всяких предисловий и объяснений – я-то ведь знала, что ничего объяснить нельзя. И тогда я бы первая взяла его руку и положила себе на грудь. Почему я решила, что это должно случиться? Было лето, ребенок на даче с бабушкой, поздно ложишься спать, за окном кипят кроны деревьев и что только не лезет в голову!

Летом полное затишье в делах и трудно придумать повод, чтобы прийти в полуконкурирующую фирму как бы по делу, а не просто так. Но я придумала. В этот вечер старушка-вахтерша вдруг улыбнулась глядя на нас. Любовалась? Он взял меня за руку, и не спрашивая, зачем я пришла, повел в кабинет. «Кофе, чаю?» Я заметила, что на одной стене у него висит картина с пейзажем, на другой – натюрморт, а на третьей, в углу, чуть за шкафчиком – голая баба. Мне стало смешно.

«Ну что, красавица?» – спросил он. И положил свою огромную руку на мой локоть. Я все еще ни о чем не догадывалась. Ведь так уже было тысячу раз. Я все еще думала о нем, все еще мечтала, я даже не заметила, что он уже целует меня, уже положил руку на грудь... Наверное, я была бесчувственная как статуя. Он оторвался и спросил шепотом: «Ты не обиделась?» Последний раз меня спрашивали, не обиделась ли я на поцелуй, в шестом классе, а тут...

Быстрым, легким шагом и совершенно естественно он подошел к двери и закрыл ее на ключ. Господи. Ну почему это получилось у него как-то благородно, совсем не пошло! А я-то думала: какой кошмар, прямо на работе, в кабинете, как в плохом кино... Но он делал именно то, чего я так хотела. Слово  в слово, о чем мечтала.

Потом он погасил свет – ага, вот об этом в моих мечтах не было. Сел рядом  и посмотрел на меня. «Ты очень красивая!». Обычно я ему отвечала «успокойтесь, ваша жена еще красивее», то тут не успела. Когда тебя раздевают, самое глупое, обидное и смешное – вырываться, если все равно не вырвешься. Я все еще была бесчувственна, как статуя, но знала, что вырываться бесполезно и даже нечестно. Ведь я сама виновата. Ведь у меня на лбу было написано: раздень меня. Что ему оставалось?

Боже, не знала, что он такой бешенный. Безумный. «Как я тебя хочу! Это какое-то безрассудство», - прошептал он. Какое длинное слово – «безрассудство», сколько согласных, но он их тщательно выговорил, словно отчеканил звук в воздухе. А я подумала о том, какая все-таки пропасть между мужчинами и женщинами: мы их любим, а они нас хотят. Дьявольская разница...

Да, я мечтала, но ведь не на самом же деле! Не в кожаном кресле, задрав ноги к потолку. «Господи!» - сказал он. Меня вдруг ужасно растрогало, что даже во время близости, он говорит со мной по-русски. Чтобы я понимала. Пот стекал с его лица (лето!) и падал мне в рот. Соленый, как слезы. «Тебе хорошо? тебе хорошо?» - спрашивал он. Я не отвечала, не отбивалась, я чувствовала, что хотя мне и больно, и неудобно – мы с ним все равно одно целое и то, что сейчас происходит («Господи, господи!» - повторял он), это только формальность, все подтверждающая и узаконивающая.

Господи, как он меня замучил. Я же десять лет прожила тихой семейной жизнью, я не умею так – стоя, лежа на ковре, в кресле, путаясь в джинсах... «Я тебя замучил?» - спрашивает. В это вечер мы могли угадывать мысли друг друга. И как только я подумала, интересно - сколько же молодых красивых рекламных агентш раздевалось в этом кожаном кресле, он сразу сказал: «Ты наверное будешь надо мной смеяться, но за всю жизнь я изменял жене только один раз!» И в его устах это не прозвучало ни глупо, ни пошло.

Я вдруг поняла, почему все эти пять лет он только поджимал мне ручки и вообще вел себя со мной как примерный дядюшка с племянницей. Да потому что на самом деле он бешенный, неукротимый... А я-то, наивная дура, мечтала о каких-то поцелуйчиках. Если б я знала! Он-то всегда понимал, что не сдержится, не сможет себя обуздать, не остановится.

Вот теперь все кончилось, он улыбается и поит меня минералкой. У меня трясутся руки. И во всем теле такой восторг, хотя что могла почувствовать статуя? Но все равно восторг. Два телефона – мобильный и на столе – трезвонят одновременно. Я знаю, что надо уходить. Да я бы и не смогла остаться! Я в каком-то шоке. Как в плохом кино, он сказал мне напоследок: «Созвонимся!».

Хорошо, что в его конторе у меня совершенно выдуманое дело и я могу спокойно уйти домой. Мимо вахтерш – не глядя. Я иду по улице. Пасмурно, откуда-то взялись тучи. Оказывается, я  плачу и чувствую себя несчастной. Я думаю: о чем же я буду теперь мечтать? Я не хочу «созваниваться», как в плохом кино. Не хочу, чтоб за мной запирали дверь кабинета во второй и в третий раз. Господи. Сколько же лет я уже не плакала идя по улице!

Я ведь на самом деле мечтала не об этом. Я мечтала – мечтать. И завтра, и через год мечтать о нем. Мне было так сладко, когда я хотела дотронуться до него посреди театральной толпы –  но не дотрагивалась. Когда я хотела сказать ему в темноте  коридора «дай мне руку» – но не говорила. А теперь?... Да нет, ерунда все это. Вдруг я перестала плакать. В этот момент я все поняла и моя мысль сразу стала словами. Просто. Это. Не. Любовь.

Глупо идти по улице и плакать о том, что это не любовь, когда тебе тридцать (без пяти минут) пять лет, - говорила я себе. И все-таки чувствовала восторг во всем теле. Черт возьми, я знала, что сейчас очень красивая. Господи боже, как же я хочу любить! Пусть даже не его. Кого-то другого. Ведь он женат. А его жена такая милая. А мне все равно придется придти к нему по делам через месяц. От него будет пахнуть мятной конфеткой. Вахтершам придется меня пропустить. Господи, как же я хочу полюбить его.