Маковецкий, который  был муравьихой и Шостаковичем

Актер Сергей Маковецкий не равнодушен к Риге. И это взаимно. Когда все началось? Да лет десять назад.

- Я обожаю сюда приезжать, -- сказал но как-то на пресс-конференции.-- Первые мои настоящие гастроли -- это был 1992 год. Сначала "Лолита", потом "М.Батерфляй" Романа Виктюка. Здесь впервые  сыграли "Рогатку", еще до московской премьеры. Здесь впервые за мою практику журналисты пришли извиняться за бестактность, допущенную в газете. Потому что газеты писали: "Она любит его, он -- другого". То есть, людей созывали на клубничку... А я увидел, что в зале рыдают.

Поэтому мое знакомство с Ригой произошло не на уровне человеческих, дружеских связей. Я приехал сюда с тем, что мне дорого как актеру, -- и я услышал здесь отклик. А это гораздо более серьезная, глубокая спайка. Я увидел ваши глаза -- зареванные. Говорили, что здесь холодная публика, а она меняла платки, она была с красными носами, она выла -- я это слышал... И с тех пор всегда, когда у меня происходит что-то важное, я хочу сюда приехать. Я даже уже прошу консула: дайте мне наконец постоянную визу, потому что у меня весь паспорт в штампах "Латвия, Латвия, Латвия"...

Постоянной визы Маковецкому так и не дали, но приезжает он по-прежнему часто. Нынче - со спектаклем "Коллекция Пинтера". Причем уже второй раз. Первый был полтора года назад, почти сразу после премьеры. Публика была шокирована (все так необычно!), но покорена. Ко мне до сих пор подходят знакомые и говорят: "А помнишь какой классный спектакль мы тогда смотрели?!... Ну как он назывался-то..." Спектакль можно смело назвать коллекцией режиссерских, актерких и сценографических причуд, а пьеса англичанина Гарольда Пинтера послужила лишь поводом, не больше.

Итак, абсурдист Пинтер в постановке модного Владимира Мирзоева. Невероятно экстравагантные костюмы от Павла Каплевича, который дал полную волю своей фантазии, изобразив на сцене безумный интерьер и не менее безумные наряды современных людей из мира моды. Какие-то хитончики, балахончики, чалмы, расписные драпировки... Сочетание старорежимной, по заветам Станиславского, игры Гафта и сценического безрассудства Суханова-Маковецкого. Любовный треугольник. Или четырхугольник? Изменила ли жена (Елена Шанина) мужу (Валентину Гафту) с этим странным модельером (Максимом Сухановым) или нет? Но кажется, это совсем не важно. Важнее некое колдовство актерской игры. Свою долю магнетического обаяния вливает в это клубящееся варево и Сергей Маковецкий -- дружок модельера. В немыслимом красном наряде он при всем честном народе он пришивает ухо Максиму Суханову. Правда, воображаемой иглой. И все это вместе -- невроятно смешно.

Театр Мирзоева -- это игра в чистом виде. Это полный простор фантазии художника и актерскому скоморошничанью. Плавно перетекая из одного образа в другой (герой Маковецкого -- коварный Дон-жуан или скромный педик? Сухановский модельер -- страстный мазохист или невинная жертва чужой интриги?), поддразивая друг друга и подмигивая публике, актеры как будто намекают на некий высший смысл этого отточенного, слаженого лицедейства..

Я хотела спросить у Сергея Маковецкого, как он себя чувствует в немыслимых красных нарядах от Каплевича... Но когда мы встретились на интервью, он пришел в чем-то таком белом, летнем, экстравагнтном и явно эксклюзивном, что сразу все стало ясно. 

-- Мне очень уютно в этих нарядах. Да, герои -- люди из мира моды, и мне нравится все, что там придумано, и костюмы, и цветовое решени спектакля. Я люблю сценические костюмы и мне кажется, я умею их носить. Что касается жизни, то я тоже люблю неожиданный стиль. То, в чем я сейчас одет -- это эксклюзивный вариант замечательного дизайнера. Я люблю менять... В жизни это зависит от ощущения -- что надеть. А на сцене уже другие законы. Художник может предложить самый неожиданный и самый сложный вариант костюма и ты как актер обязан его науичться носить. И если вы смотрели спектакль, вы обратили внимание, что я гармонично себя чувствую себя в своем красном пальто.

-- Спектакль "Коллекция Пинтера" показался во многом необычным, странным, загадочным... Даже не знаю, понравился ли он мне. Собираюсь обязательно посмотреть его второй раз, что попытаться понять, в чем его тайна... Для вас он тоже загадка, которую вы разгадываете, или вам нравится загадывать загадку зрителям?

-- Естественно, мы, актеры, знаем, о чем мы играем. Вы прошлый раз мы приезжали в Ригу сразу после премьеры, но прошло время и спектакль набрал форму. Он стал полновеснее, мы еще лучше поняли взаимоотношения на сцене, мы друг дружку узнали лучше. Это спектакль, надеюсь, стал другим -- интереснее, глубже. А загадка... Это не "Что? Где? Когда?" и "Кто хочет стать миллионером", когда публика должна выбрать вариант ответа и получить вторую несгораемую сумму! Мы с режиссером Володей Мирзоевым предложили такое прочтение пьесы Пинтера. Мир моды. Восточные мотивы. Такое движение на сцене. Такая пластика. Такая одежда сцены. Это не загадка. Публика смотрит и видит то, что она хочет увидеть. Понять, что она чувствует, можно только потом, когда зрители подходят после спекталя, кто-то благодарит, кто-то говорит: "Замечательно, но я ничего не поняла!" Ради бога! Но мы не занимаемся головоломками.

-- С Владимиром Мирзоевым, вы много работали в театре. Теперь собираетесь встретиться с ним в кинопроекте -- экранизации романа Людмилы Улицкой "Веселые похороны". Съемки уже начались?

-- Нет, съемки, наоброт, были остановлены. Мы собирались начать в октябре прошлого года. Остановились из-за денег. Но это та сфера, куда я не вхожу. Нет, проект не заморожен окончательно и не брошен, идут какие-то переговоры -- даже здесь, в Риге. Надеюсь, что все состоится. Мне кажется, это может быть очень интересный фильм. Главный герой, которого я играю, умирающий художник. Там все происходит у постели умирающего художника. Он лежит и не может шевельнуть ни рукой, ни ногой. Единственное живое в нем -- это его глаза, которые излучают свет, и его огненные рыжые волосы. И вокруг него -- его бывшая жена, его настоящая жена, его подружки, друзья. И все его любят, и он любит всех. Он умирает не от болезни, наеврное, от того, что пришло время. Это тот случай, когда нужно играть абсолютное обнажение -- и физическое, и душевное. Играть так, чтобы любая ткань, которая могла бы прикрыть что-то, являлась бы пошлостью. Надо быть абсолютно открытым.

-- Два года наза вы приезжали в Ригу со спектаклем "Черный монах" по Чехову. Меня поразило, что вы сыграли Коврина, этого странного, безумного человека,  -- абсолютно открытно, просто, как будто он самый обычный, такой как мы все, без всякой мистики.

-- А там нет никакой мистики. Черный монах -- и вам он знаком, и вы тоже, думая о чем-то, неоднократно сталкивались с этим самым вашим собственным внутренним черным монахом. Да, Коврин говорит о себе: "Я сходил с ума, у меня была мания величия". Черный монах ему сказал, что он гений, избранник божий. И он в это поверил, а потом испугался. Гениальность, творчество и сумасшествие -- между ними тончайшая грань. О этом Антон Палыч написал, не о сверх-человеке. Тут другой еще вопрос: о силе человека. Коврин в конце умирает, опять возратясь в то свое первозданное состояние. Что лучше -- ставить его наедине с монахом или спасать? Он с кем-то беседовал, кому-то улыбался, он никому не делал зла. Но любимая женщина решила его излечить, и он пошел на излечение и стал скучным. Он говорит: "Я был интересен, я был оригинален, я был счастлив, а теперь я стал таким, как все. Мне скучно жить". Стоит ли вообще трогать таких людей? Может быть, пусть они остаются в своем безумии? Ну а с другой стороны -- каково людям, которые рядом с ними находятся?...

-- Однажды вам довелось сыграть настоящего гения -- Дмитрия Шостаковича. К сожалению, все мы этой вашей работы не видели...

-- Спасибо, за то, что вы вспомнили этот фильм. "Это скрипка Ротшильда", французско-венгерская картина в постановке Эдгардо Козарински. Картина о том, как Дмитрий Шостакович закончил оркестровку оперы своего любимого ученика Вениамина Флейшман, который ушел в ополчение и погиб. Фильм, кстати, звучит, на русском языке. Все актеры, занятые в фильме, говорят по-русски. Может с акцентам, но по-русски. Меняются только титры, в зависимости от той страны, где картину показывают. Только наши, извините за выражение, говнюки, они же критики, посчитали, что в России никто не будет смотреть этот фильм. Их не заинтересовало, что впервые звучит опера, оркестрованная Шостаковичем, которую исполняют венгерские артисты, что впервые русский актер играет Шостаковича в кино, что как раз было 90-летие великого композитора... Они посчитали, что лучше знают вкусы публики. И эту картину не купили. Она шла во всем мире, но только не у нас. Мы все снимали в Таллине. Нашли там место а ля Куйбышев.

-- Господи! Все что угодно в Таллине снимали, Европу, но только не Куйбышев...

-- Там есть такой залив -- полное ощущение Волги. Была сцена, когда Шостакович идет по берегу, а рядом мальчишки играют в футбол. Я говорю режиссеру: а что если сделать так, что мяч докатился до Шостаковича, он ударил по нему и пошел дальше? Он отвечает:  я боюсь, что это будет слишком комический момент... И я не стал настаивать. Потом через какое-то время мы снимаем в Доме офицеров (это было а ля Петербургская консерватория). Ко мне подходит пожилой человек и говорит: "Я знал Дмитрия Дмитриевича". Стал, извиняясь, трогать меня за нос -- ему показалось, что нос искусственный. Нет, отвечаю, у меня нет гумоза, нос свой. У меня просто прическа твоего времени и очки круглые. Нет, говорит, вы очень похожи... Но я не похож! Знаете, очень часто хозяин становится похож на свою собаку. Когда играешь какого-нибудь персонажа, стараешься его понять, то становишься на него похож. И этот пожилой гсоподин мне: "А вы знаете, что Дмитрий Дмитриевич обожал футбол и даже писал статьи на эту тему, но стеснялся их кому-нибудь показывать!" И я пожалел, что не знал этого раньше. Тогда бы я смог убедить режиссера вставить эпизод с футбольным мячом... А так я ничего не знал, мне просто интуиция что-то подсказала. 

-- Недавно по московскому радио передавали ваш моноспектакль по роману Пелевина "Жизнь насекомых". Совершенно неожиданный ход -- Маковецкий читает Пелевина...

-- Про Пелевина кто-то очень правильно сказал: это канатоходец, который идет по канату, нарисованному на полу. Безумно сложно! Жаль, что не было рядом никого с кинокамерой, кто снял бы, как я это читал. Я двигал эти навозные шары, я махал руками, как крыльями... Можете себе представить предложение длиной в целую страницу! "Кто я, тот который я или тот который не я, и если я смотрю на себя со стороны, то это я или не я, а если это не я, то кто же тогда со мной разговаривает?". Бред, бред, ну как это читать? Кто этот Сэм, кто это Вася, кто такая Марина? Ребята очень удачно компьютером изменили мой голос. Пришло очень много возмущенных писем от читателей: почему вы объявляете одного Маковецкого? Там очень много женских ролей! Мне самому было очень интересно. Какая-то Марина, несчастная муравьиха, у которой муж сломал ногу и его тут же на ее глазах съели...

-- А как сам Пелевин к этому всему  отнесся?

-- Мне рассказали, что у него была замечательная реакция. Он сказал: "Если бы я знал, что так будет, я бы немножко написал по-другому". Скажу вам честно, я прочитал только это произведение Пелевина. Оно мне нравится. Другие пытался, но как-то не прошло. А в это я проник. Эта была очень сложная работа. Я даже думал бросить: все, баста, не хочу! Надоело мне разбираться, кто есть кто... Но это не в моих правилах -- бросать работу на полпути. И мне даже было самому интересно, как я справлюсь с этими Маринами, навозными жуками, комарами, клопами, светлячками и иже с ними. Но получилось! Все они получились живыми людьми. В конце концов это оказался настолько удачный проект, что впервые в истории нашего радио им заинтересовалась звукозаписывающая компания. Были выпущены диски, кассеты, а сейчас "Жизнь насекомых" даже повторяют по радио по просьбам слушателей.

-- Как родилась идея автобиографической книги, которую вы написали в сотрудничестве с рижской журналисткой Чарной Рыжовой? Вы проснулись утром и сказали себе: пора, Сережа, пора тебе приниматься за мемуары...

-- Нет-нет, боже упаси. Я достаточно разумный человек, чтобы относится к себе с опредленной долей иронии. Мне предложили, и я сначала отказался. Но Ольга Туркестанова нашла очень точный аргумент: "Вы сейчас популярны, вас любят зрители. Вы не боитесь, что какой-нибудь журналист-идиот возьмет и сам напишет книгу о вас? А это очень легко. Залезет в интернет, соберет ваши ответы, все переврет... Почему бы вам самим не рассказать, с кем вы работали, каких героев вы любите больше..." Я подумал: а действительно, почему бы нет? С Чарной у нас давно дружеские отношения, я очень люблю ее как профессионала и как удивтельную женщину. И мне очень радостно, когда мне говорят, что в книге есть настоящая, моя собственная интонация, что ее легко читать, что в ней много глубоких мыслей... Моя жена, когда ее перечитывала, на некоторых главах просто плакала.

-- Почему бы вам не устроить у нас презентацию этой книжки?

-- Она сейчас в Риге, к сожалению, не продается. И вообще вы знаете, у меня еще много есть обязательств перед моими любимыми рижанами. Это три спектакля, которые я мечтал бы здесь показать: "Ревизор" театра Вахтангова, где я играю Гордничего, "Отелло", где я играю Яго, и "Двенадцатую ночь", где я играю Мальволио. С "Черным монахом" хотел бы еще раз приехать.

-- Фестиваль Маковецкого в Риге, а?

-- Боюсь загадывать, но я очень хочу все это здесь показать. А есть еще этот фильм о Шостаковиче "Скрипка Ротшильда", о котором мы с вами только что говорили. И фильм "Ты да я, да мы с тобой" Алескандра Велединского, который вы никак иначе не увидите, потому что это короткометражка...  Думаю, у рижан это должно вызвать интерес.

-- Тогда до новой встречи в Риге!

Мая ХАЛТУРИНА
Рига, 1 августа 2002 года.